Аракчеевский сынок

– Это не твое дело… Доложи, что я приехал…

– Да барышня уж знают… И сказывали, скажи, что патрет писать нынче не будем… Вам то-ись…

Шумский сильно изменился в лице и стоял в нерешимости, что-то соображая.

«Нет… Не надо, – подумал он. – Может рассердиться, если послать переспрашивать… Но что же это значит… Пашутка? Или иное что? Или случайность?..»

– Что Прасковья? Захворала? – спросил он вдруг.

– Не знаю, – лениво и сонно отозвался Антип.

– На ногах она или в постели?

– Я ее нынче еще не видел… Да… и то правда… слыхал… лежит! Жалится на живот, что ли…

Шумский повернулся нетерпеливо и досадливо на каблуках, сам взял пальто с вешалки, накинул его и пошел по ступеням к выходу.

– Дьявол какой девчонка! – ворчал он сквозь зубы. – Что теперь делать? Сколько она проломается? День, два?.. Или неделю?.. Ах, дьявол! – уже вслух говорил он, шагая по улице.

И вдруг он остановился как вкопанный.

– А что, если она меня совсем выдаст, назовет? Скажет Еве, кто этот живописец!

Глава VI

Поручик конной артиллерии и флигель-адъютант Шумский, осторожно и таинственно выезжающий из дому в статском платье и с именем господина Андреева являющийся в доме финляндского барона, было, конечно, явлением не заурядным, а крайней дерзостью «блазня».

Молодой человек, очевидно, решился на все… ради вновь затеянного «сердечного дела».

Дело же, которым Шумский был поглощен, которому теперь отдался всеми помыслами, от зари до зари обдумывая, что и как предпринять – было, собственно, преступным замыслом.

Только в той среде, где он жил и вращался, только в эти дни особенной разнузданности нравов между военной молодежью и только в таком избалованном людьми и обстоятельствами человеке, каков был Шумский, мог зародиться подобный замысел.

Враги аракчеевского сынка, надеявшиеся и ожидавшие, что он не ныне завтра «зарвется» в своих буйных и преступных затеях и хватит через край – соображали совершенно логично.

Квашнин, самый скромный и благоразумный человек из всего круга приятелей Шумского, был прав тоже, когда думал или говорил другу:

– Пошел кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить!

А между тем все, что делал Шумский уже давно, и то, что затевал наконец теперь, в пылу страсти к околдовавшей его женщине, – так просто, попятно, естественно и чуть даже не обыденно и законно представлялось его разуму и его совести.