Чингис-хан, божий пёс

Звали её Оэлун… Есугей подъехал к крытой кибитке и, отодвинув полог, заглянул внутрь. Увидев юную Оэлун, он поразился её красотой. После чего поспешно вернулся домой, позвал своих братьев Некун-тайджи и Даритай-отчигина, – и они втроём пустились в погоню за новобрачными. Завидев их приближение, Оэлун вскричала:

– Спасайся, Чиледу!

– Нет, я тебя не покину.

– Но пойми же: меня они не убьют, сейчас дело идёт о твоей жизни! Если будешь жив-здоров, жёны для тебя в каждой юрте найдутся! Придётся тебе именем Оэлун назвать другую девушку… Спасайся, поцелуй меня и езжай скорее прочь!

И Чиледу послушался: поцеловав молодую жену, хлестнул своего хурдун-хуба[28 - Хурдун-хуба – быстрый иноходец.

Повозку и волов Есугей отдал своим братьям, а Оэлун стала его женой. Она недолго горевала, и вскоре ей полюбился бесшабашный багатур – рыжий и голубоглазый, как все мужчины из рода Борджигинов.

Как всё в жизни, с годами эта история постепенно забывалась и, размытая волнами времени, уже почти отошла в область преданий. Так было у тайджиутов. Но меркиты ничего не забыли. Их месть вызревала, как старое вино, со временем лишь набирая крепость.

И, дождавшись удобного момента – когда большинство нукеров Тэмуджина разъехались – кто на охоту, кто свататься, а кто просто проведать родичей – меркиты нагрянули с местью и грабежом.

На рассвете, когда в желтоватой полосе воздуха над горизонтом заклубилось пыльное марево, поднятое копытами меркитской конницы, в курене началась паника. Организовать отпор столь малыми силами, какие имелись в распоряжении Тэмуджина, не представлялось возможным. Но и для того чтобы попытаться спастись бегством, на всех не хватало коней. Обстоятельства вынуждали юного Борджигина к немедленному принятию решения, не оставляя времени на раздумья.

– Скорее собирай мужчин, – Оэлун схватила Тэмуджина за рукав, – и скачите прочь отсюда!

– Отдать всех наших женщин меркитам?! – возмущённо вскричал он. – Неужели ты хочешь, чтобы твоего сына называли трусом? Нет, мы примем бой! Пускай погибнем, но не навлечём на себя такого позора!

– Женщин они не убьют, – настаивала мать. – А тебе и братьям не миновать расправы.