Лермонтов в жизни

Отчего это? Может ли великий человек страдать особого рода нравственным дальтонизмом? Житейское поведение великого Михаила Лермонтова дает нам достаточно поводов задать этот вопрос.

Вот еще эпизод, относящийся ко времени печального романа с Екатериной Сушковой.

Была тогда такая мода. Неравнодушие свое можно было выражать в те времена разными трогательными способами. Она связала к его именинам кошелек. Узнала его любимые цвета и сделала его из голубого и белого шелка. Отправила к нему тайно, но тайна эта была опять же шита белыми нитками.

Это, конечно же, издевательство.

Оказывается, всей этой фантастически нелепой истории есть объяснение. Когда-то, будучи еще вполне ребенком, Лермонтов испытал к ней острое чувство влюбленности. А та просто не заметила этого. Ей было двадцать, ему – шестнадцать. Тогда мальчик Миша был косолап, с вечно красными глазами, со вздернутым носом и тогда уже был жестоко язвителен.

«Вы видите, – с жестоким задором объясняет он, – что я мщу за слезы, которые пять лет тому назад заставляло меня проливать кокетство m-lle Сушковой. О, наши счеты еще не кончены! Она заставила страдать сердце ребенка, а я только мучаю самолюбие старой кокетки».

Эта месть его вышла громадной. Неожиданно, может быть, даже для самого мстителя. Какое-то и впрямь странное упорство и необъяснимый расчет двигают им.

Год он мучает ее искусной интригой. Этого ему мало. Как теперь выясняется, роман свой он задумывает лишь как продолжение этой интриги и составную часть своего плана страшной мести. Он находит для нее самые язвительные и уничтожающие женщину слова в этом своем романе. А это теперь надолго. Проживи Лермонтов еще сорок лет, и таких романов могло бы появиться множество. Поскольку кандидаток на подобную месть было у него, оказывается, предостаточно.

«Мне случалось слышать признание нескольких из его жертв, и я не могла удержаться от смеха, даже прямо в лицо, при виде слез моих подруг, не могла не смеяться над оригинальными и комическими развязками, которые он давал своим злодейским донжуанским подвигам…» Это напишет о нем та же Евдокия Ростопчина.

И пытается объяснить это тем, что мы уже частично знаем:

«Не признавая возможности нравиться, он решил соблазнять или пугать и драпироваться в байронизм, который был тогда в моде.