Я умру за вождя и отечество

– Вот сейчас нас юный Пауль всех оптом за такие речи в гестапо сдаст, – ухмыльнулся Франц. От него не укрылось, как вытянулось лицо молодого собутыльника. Не столько от ляпнутой в запале фразочки, сколько от молчаливого согласия, что разлилось в гостиной после слов Людвига. – Молодежь-то у нас нынче на войну рвется. Что, гитлерюнге, рвешься на войну?

– Не очень. – Честно ответил Пауль. Говорить почему-то приходится через силу, язык то и дело бросается заплетаться. – То есть, вы не подумайте, я вовсе не боюсь.

Если фюрер прикажет, я готов. Если лягушатники опять нападут – обязательно! Защищать отечество – долг каждого мужчины. И если надо атаковать – значит, будем атаковать… Но, может, все-таки не надо, а?

Последние слова прозвучали чуть ли не жалобно. На какой-то миг Паулю самому стало противно от собственной трусости. А что это, если не трусость? Если фюрер прикажет – вся страна за ним пойдет. Так и никак иначе. Но все равно лучше б он не приказывал. Пусть война остается жить в фильмах и книгах, полная героизма и подвигов.

Хорошо быть смелым, когда точно знаешь, что завтра не придется бежать с винтовкой наперевес на пулеметную точку. А вот каков ты будешь, когда бежать и впрямь придется – это еще большой вопрос.

– А ты говорил, молодежи нашей мозги промыли, – хохотнул Франц, хлопнув Людвига по спине. – Нашей немецкой молодежи пойди чего промой, где сядешь, там и слезешь. А вообще, зря вы тут бочку на Гитлера катите. Ты, Вилли, за сколько эту бутылку взял?

– Сто марок.

– Во! Помню, в двадцать седьмом это моя зарплата была. Какой там коньяк, требуху мясную купить за праздник было. А мы нынче сидим, жрем коньяк по сто марок за бутылку, и при том еще на Гитлера хвост поднимаем. Да где б мы без него были…

– Да кто ж спорит-то? – И не подумал сдаваться Людвиг. – Он Германию из полной задницы вытащил, никаких разговоров. Но чего он на всех вокруг рычать-то бросился? Сиди себе спокойно, сам живи, другим не мешай. Кушай коньяк по сто марок за бутылку и не мешай нормальному немцу делать такую страну, что все вокруг от зависти удавятся.

А ему вишь, все неймется. Сегодня Судеты. Завтра у Польши Силезию какую-нибудь потребует.

– Не потребует. Он же сказал, что больше территориальных претензий не будет.

– Тю! Тоже мне, аргумент. С каких это пор ты политикам на слово взялся верить?

Пауль слушает разговор с нарастающей растерянностью. Прошедшие годы приучили: о фюрере дозволено говорить лишь в восхищенных тонах.