Русские друзья Шанель. Любовь, страсть и ревность, изменившие моду и искусство XX века

– Серж, я думаю, что я больше не нужен сегодня, – Пикассо подошел к Дягилеву, тот сразу отвлекся от разговора с режиссером.

– Нет, будьте с нами до конца.

– Но костюмы, декорации – на месте. Уже почти одиннадцать вечера, – Пикассо демонстративно зевнул.

– Сегодня пройдем весь спектакль, и почему, собственно… вам что, наплевать? – буркнул Дягилев.

– Да просто хотел отдохнуть.

– У вас что, разве нет вечности для отдыха?

Пикассо недовольно хмыкнул и сел в крайнее кресло первого ряда. На втором ряду сидели швеи и костюмеры, они должны были быть готовы в любой момент переделать костюм, если он покажется танцору неудобным в движении или же не понравится Дягилеву.

– Месье Григорьев! – позвал директор театра из приоткрывшейся боковой двери зала. Режиссер подбежал к директору, прозвучали слова «сверхурочные» и «дополнительная плата». Дягилев только отмахнулся и громко хлопнул в ладоши:

– Работаем, дамы и господа.

С ходу в полную силу заиграл оркестр.

– Так! Стоп! Повторяю! – выкрикнул Дягилев пронзительно. Оркестр замолчал, музыканты недовольно повернули головы к импресарио, дирижер досадливо поморщился. – Прожектор должен освещать то место на заднике, где луна! Мягкий желтый свет, пожалуйста. Хорошо, вот так и оставьте!

Оркестр продолжил. Стравинский выпрыгнул из ямы и прошел в середину зала послушать звучание со стороны.

– Пауза! – снова скомандовал Сергей Павлович через три минуты.

Подошли две женщины с усталыми лицами, обе в очках.

– Девушкам в предыдущей сцене в руки надо дать по яркому платку.

– Какого цвета?

– Месье Пикассо, какого цвета должны быть платки? – быстро спросил Дягилев.

Художник, прищурившись, осмотрел сцену.

– Голубой и оранжевый, – решил он. – Нет, пусть лучше один голубой, а другой – бледно-красный.

– Завтра чтобы у них были платки. Леонид, слышите? У Розетты и Пруденцы будут в руках платки.

– А Пульпинелла?

– Пульпинелле не нужно, этим она будет выделяться.

– Ну, не знаю, танцевать с платками – это ведь другая пластика? Получается не восемнадцатый век, а цыганщина! – засомневался хореограф.

– Тогда меняйте танец, Леонид, – отрезал Дягилев. – Это ваша обязанность.

– Из-за платков?! Какого они будут размера?

– Большие, как цветные облака, – уверенно сказал Дягилев. – Небо в этой картине сделать серым.