Дар Прозерпины

– Значит, как письма чужие вскрывать, вам на работу не надо?! – рявкнул на него делано рассерженный Иванов, приведя Виктора в совсем безысходное и отчаянное состояние.

– Мы хотели как лучше… – пролепетал в свою защиту Подольский.

– Ага, и сделали это из чистого альтруизма, а не в целях удовлетворения своего любопытства, – закончил за него Иванов. – И вообще, вы никогда ничего предосудительного не делали, чисты как ангелы. Оба. Так я должен вас понимать?

– Да, – кротко согласился Подольский, почему-то совсем не поняв иронии.

Это показалось очень странным Фрумкину и раздосадовало его значительно.

– Как же, верь вам! – сказал Иванов. – Впрочем, общая картина мне вполне ясна. Вопросов больше не имею… Так, – Иванов посмотрел на часы, – мне надо ненадолго отлучиться. Ведите себя тихо и спокойно. Ко мне еще могут прийти гости. Вы знаете, как принимать гостей? Уверен, знаете. Предложите сесть. Налейте чайку… А чайник у вас есть? Ах да, вот и чайник. В общем, действуйте по обстановке.

* * *

Иван Иванович вышел через проходную, по дороге подмигнув вахтеру дяде Васе и небрежно бросив через плечо:

– Если ко мне будут гости, направляйте в отдел доставки.

Дядя Ваня, высунувшийся из окошечка насколько позволяла рама, только проводил долгим взглядом непрошеного, но властного гостя и прошептал: «Слушаюсь…» Когда дверь за Ивановым уже захлопнулась и вахтер вновь небрежно развалился в своем просиженном кресле, в его ушах прогремело: «Не подведи меня, дядя Ваня!» Вахтер подскочил чуть не до потолка, потом осенил себя крестным знамением и подумал, мол, мало ли что привидится? Но все же огляделся по сторонам.

Вдруг – чего?

Иван Иванович тем временем направлялся прямиком в городской парк, где на эстраде в это время репетировал духовой оркестр. Трубачи, тромбонисты и валторнисты, раздувая, как лягушки, щеки, издавали громкие резкие звуки, слышались высвистывания флейты и кларнета, толстый человек в косоворотке задавал тарелками ритм, еще один бил в большой барабан.

Дирижер (он же конферансье, распорядитель, бухгалтер и прочая, прочая, прочая) яростно рассекал еще не до конца прогревшийся утренний майский воздух руками. Когда закончилась партия, Иванов, одиноко сидящий на одной из многочисленных скамеек для зрителей, громко зааплодировал, чем вызвал улыбки благодарности у всех музыкантов без исключения. Некоторые из них даже раскланялись единственному благодарному слушателю.