Неомаг

Интереснее и безопаснее говорить о магии, чем каждый день по много часов трудиться над собой. Выполнять монотонные упражнения, переступая через боль, сомнения и жалость к себе. Ломать себя старого, чтобы взрастить нового. Все что растет хорошо – растет медленно.

Максим замолчал. Иван его не торопил. Сидел, глядел в небо.

– Может быть это и так. Не знаю. Ту цену, что я заплатил за свой дар… – Максим почувствовал волну злобы поднимающейся из живота и туманящей рассудок.

Он прикрыл глаза. Воссоздал в голове образ свечи.

Задышал глубоко и медленно, так чтобы пламя свечи не колебалось, постепенно все больше замедляя его. Вдох слился с выдохом, со стороны казалось, что он совсем не дышит, настолько редким было его дыхание. Грудь не шевелилась. Воздух проходил сквозь нее прямо в живот, заставляя его расширятся во все стороны.

Иван молча глядел на него. Ждал. Через несколько минут Максим открыл глаза. Сказал спокойно.

– Я недоучился, ушел.

– Почему?

– Давай, по порядку.

Петр Свержин.

Девять лет назад…

…Разбудил меня старик под самый вечер. Легко поднял на руки и отнес в баню. Долго парил, обрабатывая веником, поворачивал к себе то одним, то другим боком.

Всякий раз, когда я порывался задать ему вопрос, он молча качал головой – не время. Когда я совсем сомлел, он также молча вынес меня в предбанник, обтер и переодел. Старик протянул мне ковш полный молока. Показал – пей до дна. Я послушался, но едва выпил половину, как тело скрутил жесткий приступ рвоты. Когда он закончился я, обессиленный откинулся на оструганные доски предбанника.

Процедура повторялась еще три раза. Баня, ковш молоко, рвота. Между процедурами я спал. На четвертый день мой организм перестал отторгать предложенное мне питье. Старик удовлетворенно кивнул. За это время он не произнес ни слова, и мне не позволял говорить.

Эти четыре дня отняли остаток моих сил. Я лежал, бессильно откинувшись на деревянную лавку, голыми плечами ощущая гладкое дерево. Странное это было жилище: рубленное из толстых бревен, с окнами, выходящими на три стороны света, только у северной стены – беленая русская печь.

Я наслаждался тишиной в голове. Открылась дверь, из сеней в горницу вошел старик. Остановился посреди комнаты. Мне было неудобно смотреть на него, я попытался приподняться на локтях, ничего не вышло – сил не было.

– Что, странник, лучше? – в усы усмехнулся старик.

– Кто, вы? – выдавил я.

В ответ на мой вопрос он весело расхохотался.