Совсем другие

 – Вы не подскажете, какая у вас тут статистика дорожных происшествий? Наездов, автокатастроф? Особенно – наездов автотранспорта на пешеходов?..

Кровь глухим тараном стукнула в череп Фёдора Андреевича, во рту пересохло. Он не знал, что ответить, как вообще отреагировать на вполне вежливый, без всякой издёвки заданный вопрос. Принять за шутку? Отослать за справкой в ГАИ, или как там теперь называется эта служба? Молча идти своей дорогой?..

Но двое, не дав времени на размышление, уже подошли вплотную. Один как бы невзначай перекрыл путь отступления по тропе, другой встал между Маклаковым и зарослями – чтобы художник не рванул напролом в кусты.

– Интересно, – чуть шепелявя, сказал второй, щуплый, со взъерошенным чубом и нарочито наивными глазами, – интересно, что будет с человеком, которого ударит на полном ходу пятнадцатитонная фура с мясом?

– С мороженым мясом, – шутовски серьёзно уточнил блондин.

– Мясо внутри, мясо снаружи! – объявил, назидательно подняв палец, щуплый в кожанке.

– Он будет распят на радиаторе, как самая выразительная из автомобильных эмблем, – предположил джинсовый.

– Нет, ударом он будет отброшен, – уже с переломанными костями и сорванными с места внутренностями.

– А потом по нему проедутся колёса, колёса! – почти пропел радостный блондин и даже в ладоши хлопнул.

– Что вы… что вам от меня… – только и сумел выдавить из себя Маклаков.

Залитые сумрачным багрянцем, лица двоих изменились. У блондина вдруг страшно раздулось горло, слилось с подбородком; вздутие захватило щёки, и на вырастающем вперёд кожистом пузыре понеслись к мастеру губы, будто норовя прильнуть в чудовищном поцелуе. Щуплый же преобразился по-иному: вертикальная щель глубоко раздвоила его подбородок и рот, достигла носа; нижняя часть лица разомкнулась, точно щипцы, и стала двойным набором серповидных жвал. Над ними выкатились из орбит глаза, – свирепые, лишённые век и ресниц, – и тоже устремились к Маклакову, ибо сидели теперь на концах складчатых хоботков…

Кажется, и тела двоих претерпели некие жуткие изменения, – но мастер уже ничего не соображал, не осознавал… Блондин замотал своим лицом-пузырём, размером с большую дыню, издавая при том гнусавые звуки «бу-бу-бу»; щуплый защёлкал жвалами… Они не трогали Бориса Анатольевича, не прикасались к нему, – но дело было сделано.