Сэлинджер. Дань жестокому Богу

С тех пор «Земля Сэлинджера» – одно из моих постоянных мест пребывания.

Вокруг меня многие ребята постарше часто навещали эту землю.

Сэлинджер – один из кумиров тогдашней продвинутой молодежи.

Он идеально попадал на наше тогдашнее безвременье.

На наше чувство духоты и нужду в форточках, на наше желание бунта. Сэлинджер был одной их форточек. Из форточки дуло…

Бунтом, анархией, непоняткой… это для активных, для хулиганов.

А для пассивных, предпочитающих уход в себя, веяло мягким бризом дзен-буддизма.

В общем, он подходил всем.

В той первой книге была повесть и несколько рассказов.

В повести «Над пропастью во ржи» автор, которого мы соединили с героем – был мальчик, школьник, из частной закрытой школы, из богатой семьи.

А в рассказах появлялась война.

Какая-то непонятная, война, не вполне ясно, кого с кем.

Непохожая на телевизор… помню, что сержант кашлял.

Потом он получил отпуск, и опять никакой войны – Нью-Йорк, свадьба…

И все время, и в повести и в рассказах – отчуждение героя, непонимание.

Потом была еще тоненькая книжечка из «Библиотечки «Огонька»».

И там был рассказ «Дорогой Эсмэ с любовью и всякой мерзостью». Главным в рассказе опять была тема девочки. Дети, особенно девочки, у Сэлинджера – это такие ангелы, помогающие затравленному обывателями герою.

Для меня его герои были проигравшими.

Примером «как не надо». Убивающий себя Симур Гласс.

Или жуткий мальчик-вундеркинд из дзеновского рассказа Томми.

Который объясняет журналисту, что вот он сейчас, вероятно, умрет, и ему это даже интересно, а насчет мамы-папы… нет, их не жалко.

Это «понарошку» мне совсем не подходило. И родителей Томми жалко, и мещанскую жену Симора. И еще я, с детства учась быть художником, обиделась за главного художника вселенной, раскрасившего мир, по своему усмотрению.

Мне не понравилась телега про По Ло, спутавшего серую кобылу с вороным жеребцом, потому что он глядел «в суть лошади».

Я подумала, что если важна была только суть – все лошади были бы серыми.

Сэлинджер был моей любовью. Но даже и в четырнадцать лет я догадалась, что он скорее Младший Брат, нежели Учитель.

Потом пришла пора Сэлинджера и для моей дочери. Ей было тринадцать, и она жила в стране, где Сэлинджер введен в школьную программу.

Но моя Полина прочла «Над пропастью во ржи» сперва по-русски. Ту самую, полученную мною от мамы.

С мальчиком на обложке.