Счастье в Апреле

Окинув сестру смурным взглядом, он удивленно добавил: – Ты хоть причесывалась с утра? И умывалась?

–Иди ты к черту! – прошипела Эстер, сердито сощурившись, и промаршировала мимо брата в столовую.

–Ну, просто непривычно тебя видеть такой бледной, без прически и вообще… – примиряющим тоном сказал Карл, следуя за девушкой. – Обычно ты всегда при параде!

–Помолчи, – недовольно буркнула Эстер, торопливо поправляя волосы. – И без того тошно…

Она осеклась на полуслове, с изумлением воззрившись на стол.

–Это… что? – хрипло простонал за спиной девушки Карл. – Это… боги, Эстер, неужели подснежники?!

–Видимо… – сдавленно прошептала та. – Видимо, да…

Выпрямившись, девушка изумленно взглянула на брата, лицо ее раскраснелось, глаза лихорадочно блестели.

–Карл, Карл! – восторженно произнесла она. – Это действительно подснежники!

–Ну, Милада молодчага, однако! – потрясенно воскликнул Карл.

Эстер тяжело опустилась на стул и дрожащей рукой отвела со лба спутанный локон. Она чувствовала странную слабость, голова кружилась – то ли от голода, то ли от недосыпа, а может, от избытка эмоций.

–И что теперь делать? – растерянно спросила девушка, подняв взгляд на брата. – Как… как дальше быть? Куда нести цветы?

Эстер нечасто теряла самоуверенность, и Карл, воспользовавшись столь редкой возможностью, взял инициативу в свои руки.

–Глашатаи требовали нести цветы в королевскую резиденцию в нашем городке, – твердо сказал он. – Предлагаю позавтракать и отправляться туда.

–А если королева начнет расспрашивать, где мы взяли цветы?

–Ну, сочиним что-нибудь! – поморщился Карл. – Не проблема!

–А еще лучше расспросить сестричку! – заявила Эстер. К ней постепенно возвращалось самообладание.

Девушка легко поднялась на ноги и торопливо вышла, так, словно опасалась возражений со стороны брата. Тот, впрочем, не собирался ее останавливать.

–Иди уж, – тихонько фыркнул он, проводив сестру взглядом, и придвинул к себе корзину с подснежниками. Он был совершенно равнодушен к цветам, как и большинство мужчин, но конкретно эти вызвали его живой и вполне объяснимый интерес.