Сувер

Впереди всех шёл Ратхай, выборный глава градской общины – ганы; старший в роду, дома которого занимали большую часть Суринова конца. На могучие плечи ганапат накинул плащ цвета клюквы, схваченный драгоценной пряжкой; лисья шапка с парчовым верхом покрывала седеющие кудри. Топорща пегую, каштановую с проседью, бороду, Ратхай озорно поглядывал вокруг маленькими острыми глазками. Лишь ради соответствия сану он опирался на посох из кости индрика; походка была юношески легка.

За Ратхаем следовала пара, которой сегодня надлежало слить воедино свои судьбы: Ваюр, сын Сидхана, племянник ганапата, и Агна, дочь бочара Якши.

Лица их были не по возрасту строги.

Справа и слева от жениха с невестой – двое одетых в шкуры виданов, с разрисованными под звериные морды лицами, вели на поводках огромных серых медведей. Видимо, перед выходом кто-то дал последним по глотку сладкой браги: во всяком случае, звери то шли спокойно, то вдруг начинали вертеться и порёвывать, пытаясь высвободиться из ошейников. Встав на задние лапы, они оказывались чуть ли не вдвое выше человека, – но смелые, привычные виданы-зверуны быстро укрощали своих питомцев.

Медведи должны были отпугивать нечисть из нижнего мира, буде та вздумает пристать к Агне с Ваюром и навести порчу на них и на будущее потомство.

За парой готовых кобожению, за её двуногой и четвероногой охраной, – шли родители жениха и невесты: чем-то похожие друг на друга, сутулые, убелённые годами отец с матерью Агны, а рядом – вальяжный, с большим животом шорник Сидхан и его столь же дородная, в шёлковом головном плате под золотым обручём, пышно одетая супруга.

Далее степенно, опираясь на посохи, шагали вечевые старцы. Они могли быть ещё не стары, как, например, глава кузнечного братства, Питар, – но именно так называли градских старейшин: знатнейших мастеров и хозяев больших усадеб. А уж вослед старцам валили, почитай, жители обоих концов, Приречного и Суринова, – человек до двухсот, все взрослые градчане, кто только мог передвигаться или не сидел при больных родичах и малых детях.

Многие, собираясь, и сами хватили хмельного – и теперь веселились, как могли. Кто лупил в пастушью барабанку, кто дудел в свирель, а то и просто драл глотку, выкрикивая любимую песню, – но, как ни странно, вся эта разноголосица сливалась в гармоничный шум.

Шагов за пятьдесят от храма шествие приостановилось. Прощально визгнули чьи-то кувиклы, и воцарился тихий, слитный гул-ропот. К святыне нельзя было приблизиться, не обойдя Сувой.