Батюшка есаул

 – Отрекся в пользу своего младшего брата Михаила, власть пока взял на себя Временный комитет Государственной думы…

– Известно было, что трясет Петроград сильно, но я, конечно, не думал, что до такого дойдет, – огорченно вздохнул на это полковник Каргополов. – А ведь еще двадцать восьмого февраля в Красноярск поступило извещение о свержении самодержавия в стране, но губернатор и Дума решили не афишировать его до времени: надеялись на скорое прекращение беспорядков в столице и возвращение жизни в привычное русло.

– Но, выходит, самодержавие остается, раз власть просто переходит к брату, – рассуждал Могилёв. – Не поторопились ли в столице с заявлениями?!

– Официального манифеста об отречении еще никто не видел! – не сдавался и подъесаул Каргополов. – Пусть бунт, революция, но государь не мог пойти на такое, да еще в столь сложное время для России! Это же предательство! В военное время менять главу в стране – это же путь к поражению! Пока новые власти будут разбираться, что и куда, страна совсем ослабеет!

– А вот ребята с фронта пишут, – возразил на это командующий, – что среди них давно идут разговоры о свержении самодержавия в России в принципе.

– Да уж, монархистов в среде военных осталось немного, – согласился Михаил Семенович, – но неужели лучше такая кровавая демократия…

– Читал недавнее письмо подъесаула Сипкина? – спросил друга Могилёв, и тот подтвердил сей факт кивком головы. – Ага! Значит прочитал, что семьдесят стрелков из Сибирских полков казнили за так называемое «братание» с врагом! Не одного, ни двух – семьдесят! Недовольство на фронте царем огромное, особенно после того, как стали за ерунду расстреливать своих же бойцов, – командующий был эмоционален.

– Давайте немного остынем, – вступился на это Михаил Семенович, – потому что неправильно вот так с пол-оборота судить о ситуации на фронте и в тылу, включая поступки самого государя. Нам здесь не всё видно, не всё доступно. А дураков и предателей на местах, за дела которых потом легче царя винить, чем себя, тоже в стране немало.