Симфония хруста

Боже, я до сих пор помню, как каждую пятницу, после ужина, отец заставлял нас собираться в гостиной и вдохновенно рассказывал историю, которую я и сейчас могу повторить слово в слово. Наш пра-прадедушка приехал в Париж из Прованса и занялся было торговлей петрушкой, но быстро понял, что много на ней не заработаешь. Тогда-то ему в голову и пришла идея печь хлеб. Он вставал в три часа утра и пек, пек, пек – до тех пор, пока руки у него не начинали болеть. Потом он распахивал окна своей крохотной пекарни и приманивал покупателей ароматами свежеиспеченных булочек и хлебов… Дело росло, у моего пра-пра появились помощники, за адский труд которых он платил скудное жалование, а чуть позже еще и помощница, которой, к счастью, не приходилось даже платить, ибо она поклялась перед алтарем помогать мужу бесплатно.

Нет, конечно, клятва звучала иначе (В болезни и здравии, в горе и радости…), но поверьте мне, суть ее была именно в этом.

В 20-х годах хлебный бизнес пережил тяжелое потрясение из-за закона, который запрещал булочникам начинать работу до четырех часов утра.

Французы в то время предпочитали покупать к завтраку круглый хлеб, однако на его выпечку уходило слишком много времени. Вот тогда-то мой гениальный пра-пра и придумал будущий символ Франции весом в 234 грамма и длиной в 65 сантиметров – багет!

Признаться, я всегда сомневался и сомневаюсь до сих, что в нашем роду могли быть такие гениальные личности, но отец верил в это свято. Для него эта история была чем-то вроде библейской легенды, сомневаться в которой – худший из грехов! В пору переходного возраста Бриош пытался воспротивиться пятничной пытке семейной историей, но каждый раз, когда в его глазах появлялся опасный бунтарский огонек, мама слегка сжимала его плечо ладонью, и он молчал.

Господь свидетель, мама всегда была миротворцем и добрым ангелом.

Что бы мы делали без тебя, мам?

* * *

Так или иначе, судьбой мне уготовано было стать Багетом. Однако наш приходской священник (благослови его, Господь) настоял на том, чтобы меня назвали именно Бенджамином.

Ибо таковой, по его словам, была «воля Божья».

Не знаю, участвовал ли в этой комедии Бог, но мне почему-то кажется, что священник (которого, кстати, тоже знали Бенджамином) лукавил. Думаю, он просто чувствовал, что ему недолго осталось топтаться на этой земле и хотел оставить после себя нечто большее, чем два мешка свечных огарков и три тетрадки сомнительных мемуаров, которые, само собой, никто не напечатает.