Однажды в Петербурге

 – Али ты басурманка, в силу Святого Причастия не веришь?

– А кто за отцом Васильем-то послал, чтобы с Тайнами пришел к барыньке-то? – не сдавалась Феша. – Кого Господь надоумил?

В пылу спора хозяин и крестьянка не заметили, что хозяйка снова исчезла в комнате, где лежал доктор Финницер, и поплотнее прикрыла за собой дверь.

– Открой! Открой, растреклятая! – Александр Онуфриевич колотил кулаками в дверь, но та была заперта.

– Фадюша, это… это правду сказала Феша? Ты говорил так? – В голосе Наталии Ивановны слышались строгость, умиление и тревога.

Доктор Финницер кивнул.

– Это… ты зачем?! Зачем?! – Хозяйка, казалось, совсем забыла о том, что больному меньше всего сейчас следует волноваться, и с рыданиями повалилась в изножье кровати – то самое, где всего пять дней назад доктор в таком же исступлении произнес свою страшную молитву.

Вдруг женщина почувствовала, что слабая длиннопалая рука гладит ее по голове. Услышала голос, совсем спокойный и рассудительный:

– Ну как зачем? Чтобы тебя спасти…

– Не слишком ли велика цена?

– Ничтожна, – слабо улыбнулся доктор.

– Перестань! Не говори так…

Александр Онуфриевич, с мясом выломавший своей недюжинной силой дверной замок, ворвался в комнату, крепко схватил жену за косы и выволок в столовую.

– Мне ентот твой Фадюша, как ты его величаешь, в кошмарах снится! Ты понимаешь, что? он чуть не сотворил в ту ночь, когда мы с тобой убежали? Подумай, что было бы, ежли бы сотворил?.. Да пусть бы подыхал в канаве, а не пил с ложечки молоко, да еще из твоих рук!

Наталия Ивановна встала и воззрилась на мужа.

– Христос на Кресте, ты думаешь, умирал за праведных? за благодарных? Это во-первых. А во-вторых, обидеть гостя сродни святотатству!

Успокоилась и договорила совсем тихо и спокойно:

– И потом, ты же не знаешь, что там было до того, как ты вышел на наш дом.

– А что было? – спросил Александр Онуфриевич строже некуда.

– Он ведь целых полгода у нас прожил, пока ты не пришел… Все было как в хорошем сентиментальном романе.

– А потом появился я и все испортил, – хмыкнул хозяин еще горше.

– Нет, дело было не в тебе, а в том, что Фадюша – немец, лютеранин. Да и не нравился он мне. Нет, в смысле, я готова была его любить, но только как доброго, нежного брата, не более того.

На последних словах Александр Онуфриевич закрыл ей рот рукой:

– Когда он выздоровеет – уходи с ним.