Начало исхода. Сборник рассказов

– Да как же, ваше сиятельство, – свесил тут же голову с козел рябой возница самого пройдошестого вида, – как же можно растрясти-то, ежели мне сами пять рублев сверху положили!

– Хм, – удивленно потянул тут же усами ротмистр, – пять рублей? Отчего же, братец, пять рублей? Почему не шесть, или весь червонный?

– Ну, это как ваше сиятельство положит! – развел руками в сторону возница и почесал себя кнутом по спине. – Могу и полсотни запросить за такой большой прогон, а только вы же первый меня порубать саблей своей изволите, как давеча грозились!

– Это ты точно! – тут же расхохотался в густые усы ротмистр и махнул рукой – не пять, а все шесть рублей сверху дам! Знай наших, черт рябой! – После чего развернувшись, ротмистр направился прямо к хозяйскому флигелю, представлявшему из себя довольно старый уже двухэтажный каменный дом с претензиями на античность в виде четырех облупившихся колонн с фронтоном и фамильным гербом.

– А что, батя, – весьма фамильярно обратился ротмистр к старику, – до самих Львовых добраться изволил или нет еще?

– Я тебе не батя, щенок! – тут же вспылил старик и, яростно блеснув глазами, ткнул тростью в сторону ворот усадьбы – Прочь! Пошел прочь, шут гороховый! Вести себя научись, сопляк, со старшими, прежде чем визиты наносить.

– Экий ты, батя, не сговорчивый! – ухмыльнулся, довольно фыркнув в усы, ротмистр при этом, не забыв поинтересоваться, – И героев войны даже вином не угостишь?

– Геро-ои! – едко протянул, сплюнув прямо под ноги гусару старик. – Сдали на разгром Москву и ходят теперь – грудь колесом. Ладно, хоть самому Наполеону сопли-то в Париже утерли, а то бы и на порог бы усадьбы не пустил. Позвал бы слуг, да так вжарили бы вам по спине с мушкетов, чтоб знали, как столицы свои сдавать.

– Ну и боевой же ты старикан! – упер руки в бока ротмистр и кивком головы указал вглубь брички. – Ясно в кого сын пошел. Не зря он о вас так отзывался.

Старик, еще не веря, осторожно приблизился к открытой двери возка. На подушках разметавшись, лежал весь в поту в пропрелой льняной рубашке совсем еще молодой юноша с едва наметившимися усиками на бледном изможденном лице, на котором воспаленно горели блеклые светло-серые глаза.