«Что в имени тебе моем…»

Стоит ли записывать сны? Для чего? Для избавления от них? Или, вырываясь из их ирреальности, как из наваждения, стараться записью доказать, что ты всё же существуешь в реальности?

Обалдевший от сна, пошатываясь, я выходил на улицу, пробуя осторожными шажками незнакомое пространство до первого угла. За углом был киоск. В нем стояла женщина, из-под рукава которой промелькивали нестираемые цифры в момент, когда она подавала газету или всякую мелкую всячину. После всего, что она пережила, только такое малозначительное занятие было для нее единственным успокоением, держало ее в жизни.

Нестираемые, вытатуированные нацистами, цифры, как тавро, которым метят скот, – цифровой или, как сейчас говорят, «дигитальный» код еврейства в ХХ-м веке.

Я возвращался в комнату, пытаясь после длительного обморока души писать стихи. Мир, оставленный мной, был напрочь и наглухо отделен и отдален, как потусторонний.

Память не отпускала. Память была честнее моего искреннего и все же неосуществимого желания полностью оторваться от прошлого.

И всё же – пусть слабая – эйфория несла свои плоды. Они были незрелыми до оскомины, но давали резкий новый вкус набегающих новым зрением и впечатлением дней.

Почти засыпая, я записывал на клочке бумаги:

Где-то моют подъезд. И подобен звук льющийся – неге

В этот тяжкий хамсин по сю сторону длящихся дней.

И я сплю, сплю весь день в этом шумном, как улей, ковчеге,

С четырех сторон света собравшем безъязыко мычащих людей.

И расплавленным оловом полдень мне льется на темя.

Всей пустынею замер над временным нашим жильем.

Но я сплю со всех сил, со всех ног,

Засыпая пространство и время,

Отягченные болью и былью,

Поросшие диким быльем.

Я тяну, словно бредень, дырявые байки и бредни:

В них – как дохлые рыбы – объедки веселий и тризн.

Сплю и сплю со всех сил,

Засыпая пространство и время —

Так в отчаянье бездну засыпать пытается жизнь.

Сплю и сплю, как тону —

Крик о помощи прячу я в склянку,

Толщу вод, словно смерть, ощущая на утлых плечах.

И мороженщик крутит немецких мелодий шарманку,

Созывая так сладостно в путь всех,

Еще не сожженных в печах.

Это только вовне перевернуто время воронкой

И песчинками дней шлифовать начинает висок,

Всё, что было, что есть и что будет —

Мукой перемелется тонкой

И, как мелкая морось, уйдет в тот же самый песок.

Мир громоздко един, он ни капельки зря не уронит.