Лондон

Была ли тому причиной застенчивость или что-то другое?

В июле он понял, что влюбился. С чего вдруг – и сам не знал. Однажды вечером Озрик, глядя на нее, неожиданно ощутил прилив нежности и стремления защитить. На следующий день он продолжил ее высматривать. Ночью она ему снилась, а днем казалось, что жизнь обрела бы некоторый смысл, живи они вместе.

– Тогда, – пробормотал он, – я бы за ней приглядел.

Эта мысль настолько разволновала его, что даже жалкие хибары, где они ютились, показались ему залитыми новым, теплым светом.

Через несколько дней они с Доркс на пару повстречались с Ральфом Силверсливзом.

У Ральфа была привычка с утра пораньше, еще до начала работ, обходить участок. Иногда он останавливался осмотреть жилье, чаще – нет. Однако всегда, как личный замок, с гордостью огибал растущий Тауэр. Он только покончил с этим, когда увидел юную пару, шедшую от реки.

Ральф слышал шуточки в адрес Озрика и девушки, но считал коротышку-работника созданием настолько ничтожным, что не верил в желание хоть какой-нибудь девушки иметь с ним дело.

– Чем это ты занята? Шляешься с этим недомерком? – Затем обратился к Озрику: – Оставил бы ты, Озрик, эту милашку в покое. Ей стыдно с таким. Ты же страшный урод.

Те же не вымолвили ни слова.

Чуть позже девушка шепнула:

– Я вообще не обращаю на него внимания.

Но Озрик, хотя и знал, что Ральф ему враг, был потрясен словами нормандца и промолчал.

Во время отлива на берегах Темзы существовало несколько мест, где чистая вода собиралась в заводи. Тем же днем, когда солнце уже светило так ярко, что небо отражалось в воде, Озрик ускользнул к реке в одиночку.

С годами, забыв о боли, испытанной при отсечении носа, и привыкнув к затрудненному дыханию, Озрик не особенно задумывался о своей наружности. Да и трудно взглянуть на себя в мире, почти лишенном стекла. Однако теперь он изумленно уставился на свое отражение в воде.

Затем ударился в слезы.

Он знать не знал, что его волосы уже поредели. Парень забыл о мелком недоразумении, в которое превратился нос.