Портрет в черепаховой раме. Книга 2. Подарок дамы

Императрица распорядилась срочно позвать доктора Манта.

Дождавшись, когда больную вынесли из дворца и перенесли в безопасное место, Александра Фёдоровна удалилась в Аничков.

* * *

В дом княгини Голицыной вернулся дворовый человек Панкратий Быков, уже в который раз посылавшийся к Зимнему.

– Горит всё с той же силою! – доложил он с порога. – Даже пуще, чем вчера.

– А Эрмитаж? – поинтересовалась княгиня.

– Отстояли-с! Зато загорелось в Галерном Селении.

– На Васильевском острове? – спросила Кологривова.

– Именно там-с! И в то же самое время, что и в Зимнем.

Княгиня возвела руку ввысь и строго произнесла:

– Вот она – кара божья! И не будет спасения от десницы сей карающей!

– Государь наследника направил! – продолжал докладывать Панкратий.

– Куда?

– На Васильевский. Возглавить тушение огня.

– Даже при поддержке гвардии государь бессилен перед стихией, а тут юноша-цесаревич, – засомневалась Кологривова.

– В помощь ему лейб-гвардии Финляндский полк послан.

– И что же?

– Потушили.

Марфа Кологривова перелистала Псалтирь и громко прочла:

– «Одно горе пришло, но за ним идёт горе второе».

– Истинно так и было! – отозвалась Голицына.

А Кологривова продолжала читать:

– «И явилось на небе великое знамение: жена, облачённая в солнце… Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения».

– Ещё фрейлину больную спасли! – продолжал сообщать новости с пожара Панкратий. – Графиню Кутузову.

– Наташа тоже фрейлиной стала, – произнесла княгиня.

– Какая Наташа? – не поняла Марфа.

– Загряжская. Когда подросла, мать её приёмная, Александра Степановна, в Санкт-Петербург переехала. Со всеми детьми. И всех во фрейлины определила. К императрице Елизавете Алексеевне.

– Наталья в мать пошла?

– Что-то взяла от неё… Красивой считалась! – княгиня задумалась, словно пытаясь вспомнить, и потом вдруг произнесла. – У государыни в ту пору тайна была… Большая тайна.

– И в писании сказано, – тотчас подхватила Кологривова. – «На челе ея написано было имя: тайна.

За окном зазвонили колокола.

– Семь голов! – повторила Голицына.

– Семь голов! – как эхо отозвалась Кологривова.

– Да, да! – еле слышно произнесла княгиня. – Именно так… Был… И нет его… И семь голов… Семь!

Княгиня замолчала и, прикрыв глаза рукой, стала вспоминать.