Видит Бог

Обратившись в призрака, он не утратил холодности, какой обладал во плоти.

– За Моисеем я посылал. Так что не путайся под ногами.

– А не хочешь узнать от меня, что с тобою случится?

– Заткну уши, – предупредил я его. – И не услышу ни единого слова. Давай сюда Моисея. Ты мне не нужен.

– Он отдыхает. Никак в себя не придет.

– Скажи ему, что я хочу с ним поговорить. Он наверняка про меня слышал.

– Он глух как пень.

– А по губам он читать не умеет?

– Он нынче почти ничего и не видит.

– Когда он умирал, зрение его не притупилось.

– Смерть порой меняет людей к худшему, – похоронным тоном сообщил Самуил. – Да и заикаться он снова начал, еще и почище прежнего.

– А скажи-ка, – спросил я, испугавшись ответа еще до того, как выговорил вопрос, – где он теперь?

– Сидит на скале.

– В аду? В небесах?

– Нет никаких небес. И ада нет.

– Нет никаких небес? И ада нет?

– Все это ваши выдумки.

– Но он действительно мертв?

– Мертвее некуда.

– А где находится камень? – спросил я, коварно расставляя ему западню.

– Не задавай дурацких вопросов, – ответил Самуил. – Хочешь услышать от меня, что с тобою случится, или не хочешь?

– Клянусь, ни слова слушать не стану.

– Я никогда не ошибался.

– Ваты в уши набью. Ни единого слова слушать не стану. Это же ты сказал Саулу, что его убьют на Гелвуе, разве нет? И что Ионафана и двух других его сыновей тоже убьют, и сыны Израилевы будут рассеяны, и побросают свои города, и побегут из них.

Самуил утробно всхрапнул.

– Так оно все и вышло, верно?

– Вот потому я и не хочу тебя слушать. Зачем он, выслушав тебя, спустился в долину и сражался? Почему не засел в холмах и не лупил их оттуда? Мы же мастера партизанской войны. Его, наверное, тяга к смерти одолела.

– Таков был его рок, Давид.

– Дерьма собачьего, Самуил! – сказал я ему. – Мы евреи, а не греки. Скажи нам, что вот-вот начнется новый потоп, и мы научимся жить под водой. Рок – это характер.

Кто меня понял бы, так это Фридрих Ницше. Если рок – это характер, благие прокляты. В подобной мудрости много печали. Знал бы я в мои юные годы, как я себя буду чувствовать в старости, я бы, пожалуй, филистимского защитника Голиафа за три версты обошел, вместо того чтобы, убив здоровенного ублюдка, с таким легкомыслием вступить на прямой и высокий путь к успеху, который в конце концов привел меня к приниженному состоянию духа, в коем я обретаюсь ныне.