Поправка-22

После любого кинофильма он непременно пускался в рассуждения об Аристотеле и универсалиях, о сочувствии и сопереживании, о возможностях, правах и обязанностях кино, как вида искусства, в материалистическом обществе. Девушкам, с которыми он ходил в театр, нужно было дождаться первого антракта, чтобы узнать, хороший они смотрят спектакль или плохой, а уж в антракте они мигом начинали все понимать. Его воинствующему идеализму до обмороков претил расизм. Про литературу он знал все, кроме одного – как получать от нее удовольствие.

Став его соучеником по летному училищу в калифорнийском городке Санта-Анна, Йоссариан пытался ему помочь.

– Да не будь же ты олухом, – предостерегал Клевинджера Йоссариан, сидя рядом с ним на трибунах учебного плаца и наблюдая за Шайскопфом, который метался внизу, словно безбородый король Лир.

– Нет уж, я скажу ему, – уперся Клевинджер.

– За что? – взывал к небу Шайскопф.

– Не умничай, балбес, – отечески посоветовал Клевинджеру Йоссариан.

– Ничего-то ты не понимаешь, – упрямо отозвался Клевинджер.

– Зато знаю, что бывает с умниками, – сказал Йоссариан.

Лейтенант Шайскопф рвал на себе волосы и скрипел зубами. Его каучуковые щеки страдальчески содрогались. Ему отравляли жизнь безнравственные курсанты его авиароты, не желавшие как следует маршировать на строевых смотрах, которые происходили у них в училище каждое воскресенье. Курсанты были безнравственные, потому что не желали как следует маршировать и протестовали, когда лейтенант Шайскопф не разрешал им выбирать командиров из своей среды, а назначал их сам.

– Пусть мне кто-нибудь скажет! – умолял Шайскопф. – Если это моя вина, то вы обязательно должны мне сказать!

– Он хочет, чтоб ему сказали, – пуще прежнего взбодрился Клевинджер.

– Он хочет, чтоб никто не умничал, – отрезал Йоссариан.

– Да ты что – не слышишь? – запротестовал Клевинджер.

– Я-то слышу, – сказал Йоссариан. – А ты вот, похоже, не слышал, как он тысячу раз говорил нам, чтоб мы не умничали, если хотим спокойно жить.

– Я никого не накажу, – клялся Шайскопф.

– Он никого не накажет, – сказал Клевинджер.

– Он оторвет тебе уши, – сказал Йоссариан.

– Я никого не накажу, – клялся Шайскопф. – Я буду благодарен вам по гроб жизни, если вы откроете мне правду, клянусь!

– Он будет благодарен, – сказал Клевинджер.

– Он будет ненавидеть тебя по гроб жизни, – сказал Йоссариан. – Пока не загнется.