Потерянный Ван Гог

Я оглядел ряды скамей с искусной резьбой, и словно вернулся в церковь Святой Марии в Бейонне, где я сидел, зажатый между своими родителями, ощущая запах маминых духов и пивного перегара отца. Отогнав сентиментальные детские воспоминания, я стал рассматривать одну из многочисленных мраморных колонн, которая при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не мраморной.

– Это все искусственное? – спросил я.

Экскурсовод кивнула. Заправляя волосы за ухо и улыбаясь, она объяснила, что иммигранты хотели построить самую роскошную синагогу, какую только могли, но мрамор был слишком дорогим, и поэтому они наняли мастеров, чтобы подделать его.

Я как раз делал мысленную заметку попробовать что-нибудь искусственное в своих картинах, когда она открыла ковчег.

– Бархат настоящий, – сказала она. – Здесь помещаются двадцать четыре Торы.

Я осмотрел искусственный мрамор и нарисованный занавес в стиле trompe l’oeil, что по-французски означает обман зрения, способ убедить зрителя в том, что они видят нечто реальное, хотя это не так.

Эта мысль показалась мне странно ироничной и как будто о чем-то напомнила.

– Работа Кики Смит. – Экскурсовод указала на окно-розетку, и я поднял взгляд; оно было современным и не похожим ни на что другое в синагоге. Художница была современная, я с ней был знаком. Гид объяснила, что фотографий оригинального окна у них не нашлось, и поэтому наняли художника, чтобы он сделал по-своему. Я посмотрел на огромный синий круг и звезды и вспомнил недавно прочитанные слова Ван Гога:

«Когда у меня возникает острая потребность в – как бы это назвать – религии, я выхожу на улицу и рисую звезды».

Я сфотографировал круглое окно, продолжая думать о словах Винсента, когда снова почувствовал, что за мной не просто наблюдают, а чуть ли не дышат в затылок. Вздрогнув, я оглянулся, осматривая синагогу, но в ней было тихо и практически пусто.

14

Итак, вот он поднимается по лестнице синагоги, идет вразвалочку, узкие черные джинсы и ботинки «челси», поношенная кожаная куртка, как у самого хиппового парня на свете, и держится так, словно весь мир обязан ему жизнью.

Здесь жарко, радиаторы шипят, ты потеешь в куртке, но снять ее не можешь, как и кепку, натянутую до самых темных очков. Ты держишься чуть поодаль, наблюдаешь, слушаешь, гид рассказывает об оригинальных полах и отделке из дерева, «двадцать лет на реставрацию», и улыбается ему.