Сорняк

Он обладал пятнистой серой шерстью и абсолютно чудовищными челюстями с торчащими из разинутой сейчас пасти клыками. Фиолетовый язык был высунут набок, а череп, со снесённым напрочь скальпом (если это значение можно употребить по отношению к животному), зиял глубокими проломами в двух местах, через которые просматривалась розово-серая масса мозгов. Тело представляло собой прямое воплощение силы и угрозы всему живому, имеющему неосторожность попасться на пути у этого монстра. Также был хвост, но выглядел он откровенно несуразно на фоне всего остального.

Рассматривая убитого зверя непонятно какого вида, но, несомненно, хищного, Мишка не мог решить, как с ним поступить? Шкуру, разумеется, нужно снять и забрать с собой. Мясо тоже: вырезать лучшие куски и зажарить или запечь на углях. Остатки потом возьмёт с собой. Ещё можно вырезать печень и съесть её сырой. Мишка прикинул, как он вынимает её окровавленной рукой из вспоротого живота и тут же, прямо на месте, начинает пожирать, невзирая на возможных паразитов и прочую гадость…

– Да ну ее нафиг! – вслух ругнулся и, вытащив из завязки на поясе кремневый нож, принялся за свежевание.

 – Мясом обойдусь. Или пожарю на углях…

Разделывал тушу долго, закончил уже в темноте. Дождь так и продолжал лить, хотя и стал значительно слабее. Миша перетащил шкуру и сложенную в неё вырезку и часть бедра под арку. Положил в сторонке, а сам принялся за высекание огня. Разложенная тонким слоем трава просохла, но загораться не спешила, и пришлось довольно долго возиться, прежде чем под естественным навесом появились первые, робкие еще языки пламени.

Подкинув в костёр все набранные прутья кустарника, закинув туда же выдернутую из земли корягу, Миша пристроил сбоку расстеленную накидку, а сам присел на оставшуюся копну просохшего сена и принялся насаживать кусочки мяса на оставшиеся прутики. Подобрал несколько из валявшихся здесь же камней и пристроил на краю костра. На них поставил самый большой и плоский, и принялся ждать, пока тот раскалится, бросая голодные взгляды на разложенную тут же печень. Сырой её есть он не рискнул, несмотря на то что есть хотелось до рези в животе: Мишка точно знал, что печень бурого медведя есть нельзя. Почему – не помнил.

Костёр нещадно дымил, большая часть дыма сносилась в сторону и растворялась в темноте ночи, но приятного всё равно было мало. Камень, наконец, раскалился, Мишка выложил на него тонко нарезанные кусочки мяса, немного подумал, и ломтики печени положил в стороне.