Рождение богов (сборник)

Таммузадад плохо понимал его, но все-таки понял, что она молится Матери:

– Всех детей твоих, Матерь, помилуй, спаси, заступи!

Он удивился, узнав почти ту же молитву, которой мать его учила в детстве; с нею же надела ему на шею и ту корналиновую дощечку-талисман с полустертыми знаками древних письмен: «Отец есть любовь».

III

Кончив молитву, Дио указала ему на две кучи сухих листьев, покрытые овечьим руном, у двух противоположных стен пещеры, – должно быть, ложа здешних Пчел:

– Вот тебе и ночлег!

Он посмотрел на нее молча, с удивлением: не понимает, что делает, или думает, что от всего сохранит ее святой покров Матери?

Потом, усадив его на обрубок дубового пня, вынула из охотничьей сумы все, что нужно для перевязки, сходила за водою на родник в устье пещеры, согрела воду в медной чаше на угольях жертвенника, обмыла рану, присыпала зельем, утоляющим боль, и перевязала лоскутом свежей льняной ткани.

Пальцы ее едва касались раны. Но он побледнел и стиснул зубы.

– Лилит! Лилит! – шептал как в бреду.

– Что ты шепчешь? – спросила она.

Он ничего не ответил, только стиснул зубы еще крепче.

Лилит была соблазнительно прекрасным вавилонским бесом, сосущим по ночам кровь сонных дев и отроков, – сама ни отрок, ни дева, – Дева и Отрок вместе.

Девушки часто бывают похожи на мальчиков. Но Дио была больше чем похожа. Смешно сказать: он иногда не знал, кого любит – ее или его. Видел голую женскую грудь, а все-таки не знал.

О, это слишком худое, отрочески стройное тело, слишком узкие бедра, угловатость движений, непокорные завитки слишком коротких, иссиня-черных волос и мужественно-смуглый, девственно нежный румянец, как розовый цвет миндаля в густеющих сумерках, и темный пушок на верхней губе – смешные «усики» – для него не смешные, а страшные! Ни он, ни она – она и он вместе – Лилит, Лилит!

Иногда ему хотелось спросить ее в упор: «А ты кто?» И если не спрашивал, то не только потому, что это было смешно.

Дио вынула из сумы и поставила на стол – другой пень, повыше – две стеклянные сулейки, одну с вином, другую с оливковым маслом; положила хлеб, сыр, сушеные плоды и для него – ломоть копченой оленины. Сама не ела мяса: ничего дышащего не вкушали жрицы Матери.