Лютер

Может быть, от Того, чье дыхание есть единственное начало Духа в человечестве, и через апостола Павла, Августина, Иоахима Флорского, Данте, до Лютера, и дальше, потому что дело Лютера до наших дней не кончено, а едва только начато; может быть, во всех, кто искал, ищет и будет искать не Церкви – невидимой, не одной из двух разделенных Церквей, Западной или Восточной, а единой Вселенской Видимой – Царства Божия на земле, как на небе; может быть, в них во всех совершается неисследимое до какого-то последнего срока шествие Духа в человечество, от Иисуса к нам.

Не было еще никогда, от начала мира, такого движения Духа, как в наши дни.[4 - Kuhn, Luther, sa vie et son oeuvre, 1883, 1, 78.]

Это почувствовал один из первых Лютер, выйдя или будучи выброшен из Церкви в мир. Это почувствовал он так осязательно, как человек, вышедший в бурю из дому в поле, чувствует на лице своем дыхание ветра, или как это чувствовали Апостолы в день Пятидесятницы, при Сошествии Духа, когда «внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились» (Деяния, 2:2).

Чтобы выразить то, что действительно происходило в мире, происходило в дни Лютера и происходит сейчас, кажется, надо бы точнее сказать, о чем говорит Лютер: не было никогда, от начала мира, такого движения не одного Духа, а двух, Святого и Нечистого; не было и такого между ними борения, как от лютеровских дней до наших. Слыша голос Духа, люди не знают, «откуда он приходит и куда уходит»: вот почему так часто и легко смешивают они голос Духа Божия с иным голосом, не от Бога идущим.

Кажется, одна из главных немощей Лютера, не только для него самого, но и для дела его, роковая, – это смешение Духов.

«Сам Бог меня ведет, и я иду за Ним». «Дело Его – мое».[5 - Kuhn, I, 292, 345.] Это Лютер знает всегда, по крайней мере, в главном деле своем – в суде Римской Церкви, но откуда и куда ведет его Бог – знает не всегда.

«Ты – освободитель христианства», – сказал ему однажды кто-то из учеников. «Да, – ответил Лютер, – но так, как слепая лошадь, не знающая, куда правит всадник».[6 - Kuhn, III, 253.] И уже не другим, а себе самому признается он в тайне совести: «Я и сам не знаю, какими духами я обуреваем».[7 - Kuhn, I, 495, 533.] Если этого не знает он сам, то еще меньше знают другие.