Обреченные выстоять. Мужские расказы

Только документы по продаже оформили в управлении юстиции, а по покупке на следующий день – опять у нотариуса, у другого только, который и нотариусом-то не был, очередная подстава, в общем. И сколько не ходил по конторам да по участкам – всё без толку: документы по продаже оформлены правильно, повода к расторжению нет, а покупка – просто ничего не значащая бумажка; две разные сделки, факта мошенничества не усмотрено, возбуждению не подлежит – вот и вся правда.

– А родственники?

– Жена ушла ещё в молодости, дочь где-то с ней есть – но кому я сейчас такой нужен? Не жене – это уж точно, а дочке сейчас семнадцать только, а как я приду к ней бомжом и скажу: вот, родная, принимай отца-археолога, только что из-под земли вернулся; а всё, что мать про меня нагородила – чушь.

Так, что ли?

– Пожалуй, так не прокатит.

– Да никак не прокатит. Думаешь, я не ломал себе голову? И к одним сунулся, и к другим, и к третьим – да кому нафиг это надо? На работе жить пытался, барахло в служебном гараже пристроил, так его растащили – не мог же я дежурить там круглосуточно.

– А ты кем работал?

– Водителем.

– И что, уволили?

– Три месяца тормошили с пропиской, а потом извинились, сказали, прости, Петрович, хороший ты человек, но без штампика. А меня потом всё это так достало, сил не было – хотел удавиться, да не смог: жадность опять остановила, жадность до жизни, ради неё только и не удавился тогда. А человек – он ко всему привыкает, и к колодцам тоже.

– Да-а, не повезло тебе.

Алексей продолжал:

– А мне иногда охота в тюрьму – по зиме особенно.

Семён взглянул на него с интересом:

– И как – получалось?

– Не-е, в самый последний момент думаю: ты, дурак, что собрался сделать? И всё, на месяц успокаиваюсь. Потом опять то же самое, и так уже четыре года.

– Ё-ё, – протянул Семён, – я столько не выдержу.

– А куда ты денешься? – спокойно ответил Лёха. – Я тоже поначалу думал, что не выдержу и месяца, а потом… – он махнул рукой и отвернулся.

Семёну показалось, что его товарищ плачет – тихо, по-собачьи.

Он ничего не стал больше говорить и молча лежал, перебирая в голове обрывки своих детских воспоминаний: двор, детский садик, футбол, что-то из школы. Это было похоже на калейдоскоп, переворачиваемый в руке: кусочки мозаики складывались в разнообразные картинки, но цельного сюжета не проявлялось. Он снова лёг на спину и увидел на потолке каплю конденсата, собирающуюся оторваться от поверхности и устремиться вниз, прямо к его лицу.