Я – Сания: история сироты

Но женщина резко одернула меня:

– Села нормально!

И я послушалась. «Мы приедем, а Аня уже будет там. Просто тот водитель знает короткий путь». Я успокаивала себя всю дорогу, уговаривала подождать, потерпеть. От Измайловского шоссе до 16-й Парковой всего-то несколько минут езды, но мне они из-за тревоги показались вечностью. Я должна была увидеть Аню! Мне нужно было убедиться, что мы друг у друга есть. Она – единственная ниточка, которая связывает меня с окружающим миром и собственным прошлым. Без нее я могла оставаться только внутри, жить в себе.

Мы приехали. Я не замечала ничего вокруг – ни огромного здания, ни детских площадок, ни встречающих, – высматривала только вторую машину. Где она? Где?! Почему же так долго?

Но Ани не было. И тогда я расплакалась оттого, что не увидела ее. Мир в одно мгновение рухнул. Мы не попрощались, я ничего Ане не объяснила. Не сказала ей, что больше не злюсь. Как они могли так с нами поступить?! Эти взрослые!

– Аняяяя, – тихонько завыла я, – Аняяяя мояяя!

Меня увели «с холода».

Новая незнакомая женщина взяла за запястье, открыла незнакомую дверь. В лицо пахнуло теплом и запахами чужой столовой. Меня провели лабиринтами незнакомых лестниц, помогли раздеться. Потом еще куда-то повели, усадили на незнакомый диван. А я плакала-плакала-плакала. Горько и безнадежно.

Сегодня я уверена, что оплакивала в тот день потерю, которая оказалась намного больше меня. В ней уместилась не только Аня, был кто-то еще, кому я тогда не знала ни имени, ни названия.

Кто-то самый важный и нужный, утраченный очень и очень давно. Это горе годами жило и зрело внутри меня. Я плакала о матери, которая девять месяцев носила меня под сердцем и ни одного дня не была рядом со мной, когда я родилась.

Мимо ходили чужие женщины и незнакомые дети. Они смотрели на меня с любопытством. Некоторые мальчишки прибегали в холл специально, оглядывали меня с головы до ног и тут же убегали – рассказывать остальным. Я чувствовала себя зверушкой, на которую все хотят посмотреть.

– Новенькая? – шептались у меня за спиной.

– Ага! – отвечали осведомленные.

Через час меня не смогли поднять с дивана, чтобы умыть. Через два я также сидела в прежней позе. Через три отказалась идти в столовую. Я плакала и плакала, как будто мир рухнул. Я не жалела о прежней жизни, нет. О чем там было жалеть, кроме страха и боли? Но я тосковала по Ане так, словно потеряла саму себя. Это была самая сильная, самая страшная боль.