Тысяча осеней Якоба де Зута

Кобаяси выражает лицом учтивое недоумение.

– «Шторм» – так моряки называют бурю, – поясняет ван Клеф. – Ураган, тайфун.

– А-а! – догадывается Ивасэ. – «Тайфун»… У нас говорить – тай-фу.

Кобаяси утирает бритый лоб:

– Лету конец.

– Это Дэдзиме придет конец, если сёгун не согласится увеличить квоту на медь. – Управляющий скрещивает руки на груди. – И Дэдзиме, и благополучной карьере переводчиков. Кстати, господин Кобаяси, я правильно понимаю: судя по вашему упорному молчанию насчет украденного чайничка, вы ни на шаг не продвинулись в розыске?

– Следствие движется, – отвечает старший переводчик.

– Со скоростью улитки, – недовольно бурчит Ворстенбос. – Даже если мы все-таки останемся на Дэдзиме, я непременно сообщу генерал-губернатору ван Оверстратену, как здесь наплевательски относятся к собственности Компании.

Тонкий слух Якоба улавливает приближающиеся шаги; уже и ван Клеф их услышал.

Помощник управляющего подходит к окну. Смотрит вниз, на Длинную улицу:

– Ага, наконец-то!

Двое стражников становятся по обе стороны дверей.

Первым входит знаменосец; на стяге изображены три листика мальвы – символ сёгуната Токугава. Следом появляется камергер Томинэ, держа на изысканном лакированном подносе высочайшее послание. Все присутствующие кланяются свитку, за исключением Ворстенбоса, а он говорит:

– Ну входите, господин камергер, присаживайтесь и расскажите нам, что пишет из Эдо его высочество. Он решил прикончить этот проклятый островок, чтобы не мучился?

Якоб замечает, как японцы чуть заметно морщатся.

Ивасэ переводит только «прошу садиться» и указывает на стул.

Томинэ смотрит на чужеземную мебель с неприязнью, но выбирать не приходится.

Он ставит поднос перед Кобаяси и церемонно кланяется.

Кобаяси в свою очередь кланяется камергеру, затем футляру со свитком и пододвигает поднос к управляющему.

Ворстенбос берет футляр в форме цилиндра, с тем же знаком трилистника на торце, и пробует открыть. Футляр не открывается.

Ворстенбос пытается отвинтить крышку – снова неудача. Он ищет некую хитрую застежку.

– Прошу прощенья, минеер, – шепчет Якоб. – Возможно, он открывается по часовой стрелке.

– Ох, конечно, в этой чертовой стране все шиворот-навыворот…

Из цилиндра выскальзывает пергаментный свиток, туго намотанный на два стержня вишневого дерева.

Унико Ворстенбос раскатывает свиток на столе – вертикально, как принято в Европе.

Якобу хорошо видно текст.