Золотошвейка

Девица Акулина и бабка Дарья выращивали морковь и помидоры, да чеснок. Летом они обычно занимались прополкой, в марте – перекопкой земли.

Машеньку и Варфоломея встретила молодая женщина, которая назвалась Фросею. Одета она была по-простому: в синюю юбку и лиловую кофточку. Худое лицо с выразительными карими глазами вряд ли можно было назвать красивым, но таилась в нём какая-то необъяснимая духовная сила, которую нельзя измерить никакими мерками.

Мальчонка лет восьми прятался в складках её юбки и испуганно глядел на гостей.

Чёрный платок, скрывавший светлые волосы, говорил о том, что она была вдовой.

– Где хозяйка-то?

– Уехала она утром еще с какой-то важной дамой. Во дворец. Пётр Петрович ещё не вернулся. В Москве он.

– А ты кто будешь? – посмелел Варфоломей.

– Приживалка я. Мастерица. Дуня Ивановна меня из жалости с сынком Никиткой к себе взяла. Дай Бог ей здоровья. Я при комнатах.

Варфоломей усы пригладил:

– А Григорий и Артемий где?

– Сыновья-то Дуни Ивановны на службе, при Елисавете.

Варфоломей толкнул Машу вперед:

– Это – Марья Андреевна – племяшка хозяйкина. Дуня-то Ивановна сама дочку Андрея Иваныча к себе звала. Вот она и явилась, родимая.

Вдова внимательно посмотрела на гостью, улыбнулась:

– Хорошенькая. А что же вы стоите-то на пороге? Проходите. Я вас сейчас чайком напою. Небось с дороги устали. Эй, Никитушка, помоги вещи занести.

Мальчишка сразу же бросился исполнять просьбу матери, ловко подхватил узелки и понес в верхние комнаты.

– Да Вы больно не суетитесь, – бормотал кучер.

Фрося самовар вскипятила, за чаем промолвила:

– Дуня-то Ивановна предупреждала, что Машенька приедет. Только не сегодня ждала она. Я-то сегодня в мастерскую не пошла – голова, малость, приболела.

– Ничего, бывает.

Варфоломей, лишь, на блюдце дул, да сахарком закусывал, сам красный от удовольствия, как свёкла.

Поглядывал, то и дело, на смущённую Фросю.

– Был бы я, Ефросенья, вольным, взял бы тебя в жёны. Уж больно хороша.

– Что Вы. Обет, ведь, я дала; не сниму вдовий платок. Верующая я.

Варфоломей только рукой машет.

– Не дело говоришь Фроська. Кто ж на всю жизнь-то зарекается?

Фрося глаза в пол опустила:

– Не сниму я вдовий платок.

Машенька их не слушала, наблюдала за тем, как Никитка рожицы корчит, хихикала – смешной он. Затем, во дворе голубей кормили.