Двенадцатый год

Девочка снимает ее со стены, задумчиво смотрит на нее, вынимает из ножен и целует блестящий клинок.

– Милая моя, – шепчет странная девочка, – а холодная, как мама… Теперь ты будешь моею мамою. Я играла с тобою маленькою… у меня не было кукол, а ты была у меня… Уйдем же с тобою вместе… ты будешь моим другом, моим братом, моею славою… С тобою я найду свободу… Мама говорит, что женщина – раба, жалкое существо, игрушка мужчины… Нет, я не хочу этого – с тобой я буду свободна… Что ж, тогда ничем другим женщина не может добыть себе свободы, кроме сабли?.

. Да и мужчины тоже – не они правят миром, а сабля да пушка… Папа часто говорит это… Ах, папа мой! Бедный папа!..

Она прислушивается. В саду слышен шелест сухих листьев.

– Это он идет – мой папочка… Ох, как сердце упало… Папа! Папа! это твоя кровь говорит во мне, ты вложил в меня беспокойную душу… Папа мой! Папа!

Она торопливо вешает саблю на стену. Шаги уже не в аллее, а в сенях. Отворяется дверь. На пороге показывается мужчина в военном платье.

Лысая голова с остатками седых волос и седые усы странным образом придают какую-то моложавость открытому лицу с живыми черными глазами. Он ласково кладет руку на голову девочки и с любовью смотрит ей в лицо.

– Ты что такая бледная, девочка моя? Здорова ли? – говорит он с участием.

– Здорова, папочка.

А сама дрожит, и голос дрожит – в молодой груди что-то словно рвется. Она не поднимает глаз. Он берет ее за руки, привлекает к себе…

– Что с тобой, дитя мое? У тебя руки как лед, сама дрожишь… Ты больна?

– Нет, папа… Я устала, озябла…

Он опускается в кресло, а девочка припадает головой к его коленям и ласкает его… Он тихо гладит ее голову.

– Ах, ты моя старушка, – говорит он с любовью. – шутка ли? Сегодня шестнадцатый год пошел… совсем большая – чего большая! Старуха уж… Ишь отмахала – пятнадцать лет!.. А сегодня скакала верхом на своем Алкиде?

– Нет, папочка, – ведь гости были.

– Да, да… Ну, завтра наскачешься…

Девочка невольно вздрагивает… «Завтра… где-то я буду завтра?» – щемит у нее на сердце.

– Теперь ты совсем молодцом ездишь, – продолжает отец. – И посадка гусарская, и усест кавалерийский – хоть на царский смотр… Эх, стар я, а то бы взял тебя с собой против этого выскочки-корсиканца, против Бонапарта… Он что-то недоброе затевает – того и гляди пойдет на Россию…

Девочка молчит и еще крепче прижимается к коленям отца.