Державный плотник

– «Антихрист, антихрист», – трепетало в его душе.

Патриарх повторил вопрос.

– Книгописца Григория Талицкого я видел, – дрожащим голосом отвечал Игнатий.

– А где?

– На Казанском подворье перед поездом моим с Москвы в Тамбов, в Великий пост.

– А о чем была твоя беседа с ним, Гришкою?

– О божественном и о писании Григорием книг.

– А что тебе, архиерей, говорил Гришка о великом государе? Не износил ли он хулу на великого государя?

Игнатий еще больше побледнел.

– От Гришки Талицкого хулы на великого государя я не слыхал, – почти шепотом проговорил он.

– И ты, Игнатий, на сем утверждаешься? – строго спросил Адриан.

– Утверждаюсь, – еще тише отвечал допрашиваемый.

Патриарх подошел к двери, ведшей в приемную палату, и, отворив ее, сказал приставу:

– Привести сюда Гришку Талицкого.

Талицкий был уже доставлен из Преображенского приказа.

Немного погодя послышалось глухое звяканье кандалов, и Талицкий с оковами на руках и ногах предстал пред патриархом.

– Знаем тебе сей инок-епискуп? – спросил колодника Адриан, указывая на Игнатия.

– Тамбовский епискуп Игнатий мне ведом, – отвечал Талицкий.

– И ты, Григорий, утверждаешься на том, что показал на епискупа Игнатия в расспросе с пыток? – был новый вопрос.

– Утверждаюсь.

– И поносные слова на великого государя при нем, епискупе, говорил ли?

– Говорил.

Положение архиерея было безвыходным. Запирательство могло еще более запутать и привести в застенок, на дыбу.

– Каюсь, – сказал он упавшим голосом, – те поносные слова он, Григорий, на словах при мне точно говорил, и те слова я слышал, и к тем его, Григорьевым, словам я говорил: видим-де мы и сами, что худо делается, да что ж мне делать? Я-де немощен, и поперечневатее тех тетратей велел ему написать, почему бы мне в том деле истину познать.

Он остановился. Казалось, в груди ему недоставало воздуху.

Патриарх молча перебирал четки. Талицкий стоял невозмутимо, и только в глазах его горел огонек не то безумия, не то фанатизма.

Архиерей как-то беспомощно поднял глаза к образам, а потом робко перевел их на патриарха. Адриан ждал.

– И он, Григорий, тетрати мне принес, – продолжал Игнатий с решимостью отчаяния. – Денег ему за них два рубля я дал, а увидев в тех тетратях написанную хулу на государя, те тетрати сжег, токмо того сжения никто у меня не видел.

Патриарх видел, что дело слишком далеко зашло и без суда всего архиерейского синклита обойтись не может. Признание сделано.