Ирод

Посему, желая во что бы то ни стало строго следовать древнему ритуалу, он сразу после похорон направился сам и повел за собою родню и приближенных во дворец для исполнения незыблемого иудейского обряда шивы – семи дней траура по покойнику.

Разувшись, скорбящие уселись на полу и долго безмолвствовали. Дворцовые слуги обходили сидящих и тихим шепотом предлагали воду и хлеб. Почти никто не решался принять суровое угощение. Наконец, люди утомились молчанием, стали пересаживаться, собираться в кружки и тихо переговариваться меж собою, вспоминая покойного и деяния его.

– Сегодня Иудея предала земле своего великого царя, – едва слышно, словно обращаясь к самой себе, но в то же время вызывая на разговор окружавших ее мужчин, печально вымолвила Шуламит, сестра Ирода.

– Скорбит весь народ иудейский, и, тем более, мы с Шуламит – ведь это наше семейное горе! – справедливо заметил Ахиаб, племянник покойного.

– Искренне соболезную близким, – с привычной официальностью произнес Птолемей, чиновный держатель казны, накануне огласивший завещание царя, – поверьте, кровники, я хоть и не числюсь в монаршем семействе, но все вы, родичи, царя, бесконечно дороги мне, а сам Ирод жил, живет и будет жить в сердце моем!

– Понятна мне скорбь родственников усопшего, – сухо заметил Маттафия, бывший первосвященник, смещенный Иродом со своего поста.

– Тебе понятна наша скорбь, Маттафия? – спросила Шуламит и с сомнением покачала головой.

– У отстраненного от должности есть причины не любить усопшего, – поддержал Ахиаб сестру Ирода.

– Не по сердечной склонности, но по зову веры нахожусь я здесь, – возразил Маттафия, – ибо высокий сан мой предписывает соболезновать родным и придворным умершего иудейского царя.

– Остерегаю всех: не соскользните в болото политики в дни священного траура! – вмешался казначей.

– Предостаточно худого говорят о брате моем, слишком многим ненавистен он, но придет век, и иудеи вспомнят добром великого сына народа своего! – пафосно произнесла Шуламит.

– А не лучше ли будет не отлагать на века справедливые речи и воздать Ироду должное сей же час? – воскликнул Птолемей риторично, не претендуя на ответ.

– От сердца ли ты говоришь, Шуламит? – усмехнулся Маттафия, – истина ли на устах твоих?

– От сердца я говорю и с истиною на устах. Чего хотел брат мой? Все годы царствования он посвятил борению за любовь к себе – вот стержень жизни его.