Подметный манифест

Архаров, разгребая кучку, неловким движением скинул несколько побрякушек на пол, Федька кинулся поднимать.

– Ваша милость! – вдруг воскликнул он. – Гляньте-ка!

– Чего тебе?

Федька, выпрямившись и шагнув к Архарову, едва не сбил его с ног.

– Да вот же – не узнаете? Господи Иисусе – точно не узнаете?!

На ладони у него лежал овальный медальон, в обрамлении золотых завитков Архаров увидел лицо, словно выглядывавшее из глубокого сумрака. Это было совсем юное женское лицо, на нежных губах – полуулыбка, в чеерных глазах – печаль, на груди – большая трубчатая прядь пушистых темных волос до самого кружева, обрамляющего вырез розового платья.

Архаров узнал лицо и приоткрыл рот. Затем глянул на Федьку – тот, возбужденный до крайности, только и ждал этого взгляда.

– Тучков его вернул Шестуновой? – спросил Архаров.

– Не знаю, ваша милость! Что он к госпоже Шестуновой ездил госпожу Пухову навещать – знаю, а портрет…

– То есть, портрет мог быть или у госпожи Шестуновой, или у этого вертопраха.

– Да откуда ж мне знать! Мне все кучей сюда свалили, ночью добавят… Да что ты, сударь, так на меня уставился? Нешто я тебя сама не позвала?!

– Не вопи, – оборвал ее Архаров. – Федя, беги, поймай извозчика. Марфиных гостей так надобно встретить, чтобы ни один не ушел. Беги, беги!

Федька выскочил за дверь.

Вот уж чего он не ожидал тут увидеть – так это лица Вареньки Пуховой.

Он пробежал Ершовским переулком, выскочил во Псковской, понесся, озираясь – не катят ли сзади извозчичьи сани, выскочил на Варварку, а вместо мыслей в голове была сплошная сумятица.

А ведь как он всю осень пытался вытравить из себя эту беду…

Опомнился Федька уже неподалеку от Лубянки. Он озирался, махал руками извозчикам, которые его не могли видеть, но начисто забыл, зачем ему нужны сани. Когда вспомнил – встал в пень, тяжело дыша.

Варенька!.

Что ж это такое творится, Господи помилуй?..

Когда Федька на извозчике примчался за Архаровым, тот был уже сильно недоволен – ждал, не снимая тулупа, и прождал немало. И с Марфой даже успел поругаться, припоминая ее былые грехи и грозясь покарать за скупку краденого. Марфа решительно отбрехивалась.

Архаров поехал на Лубянку, по дороге досталось всем – и Федьке, и извозчику, и подвернувшемуся у дверей Яшке-Скесу. Яшка успел увернуться и дал деру.