Павел и Авель

Странствуя по Европам, он присоединялся то к Лейденской, то к Лейпцигской колонии аристократов, которые состояли из детей богатых и влиятельных родителей.

В Лейдене и Лейпциге расцвет колоний уже подходил к закату, и к бывшим аристократическим гнездам примазывались различные разночинцы вроде Морозявкина, удивлявшие графских сыновей своей выносливостью в смысле пития. Фамилии Куракина, Нарышкина, Апраксина, великого Радищева в разные годы перемешивались там с простонародными – впрочем причиной тому часто была привычка молодых русских дворян брать себе псевдонимы вроде Борисова или Мещеринова, так что Морозявкин не выглядел белой вороной, тем более что на княжеских пирушках пил за четверых, а ел за пятерых, что однако никак не отражалось на его худой фигуре вечного аскета.

Как раз в это время Вольдемар понял, что в Питере ему более ловить решительно нечего, и скорым шагом направлялся по зимней дороге прочь из столицы, путешествуя ради экономии пешком. Зорким глазом он разглядел скачущую ему навстречу фигуру графа Г.

, и стал размышлять, как и чем тут можно поживиться. Финансовое состояние Морозявкина было таким же плачевным как у Пензенской губернии. Последние копейки жалобно звенели в карманах, мороз пробирал сквозь худой плащ до костей, спасала только быстрота шага.

В стольном граде он промышлял медициной и цирюльным делом, а также читал философические лекции скучающим барышням. Однако после того, как некоторые барышни настолько увлеклись философией Морозявкина, что оказались в интересном положении, Вольдемара перестали подпускать к приличным домам на пушечный выстрел.

Лечебные пиявки, которыми он лечил все болезни, от ломоты в костях до поноса и запоя, тоже сочли немодными.

В моде были немецкие доктора и французские учителя, и хотя Вольдемар уверял всех и каждого, что он практически француз и только злой волею судеб вновь оказался в России, это не помогало. Ему пришлось почти бежать. Грибоедов тогда еще не написал свое знаменитое «Горе от ума», так что Морозявкин никак не мог процитировать «Вон из Москвы, сюда я больше не ездок», тем более что речь шла о Санкт-Петербурге, но он ринулся искать где оскорбленному чувству есть стакан вина и червонец взаймы, о чем Антоша Чехонте напишет еще позже.

«Судя по виду важная птица», – подумал Морозявкин мрачно. «Шпага в три сажени длиной, брошусь – проткнет как цыпленка». Сия першпектива ему решительно пришлась не по нраву, поэтому он избрал иную тактику.