Звезда над сердцем

А Ерепов заклеил расквашенный нос и ходит, воруя сало из наших домов.

Сапожник приподнимался с пола, освобождаясь от объятий, вцепившихся в него детей.

– Так что, так и сдохнуть? Сложить лапки и молиться? Или плясать перед ними, как Хацкель Баранский?

– Хацкель не хотел становиться главным.

– Не хотел – не стал бы, – рубил воздух кулаком сапожник. – Нам не нужны полицаи и немцы. Мы сами отлично справляемся. Такие, как Хацкель, не дадут нам поднять головы. А такие, как меламед Лейб, будут уговаривать молиться.

– Что ты предлагаешь? Бежать, прятаться у русских?

– Русские тоже не помогут. Они боятся. У них тоже есть дети, и у многих мужчины на фронте. Они сейчас молятся о том, чтоб немцы про это не узнали. А некоторые нас ненавидят. Они всегда нас ненавидели. Ревекку Эдель, врача, которая спасла десятки жизней в этом городе, выдали немцам соседи. А помнишь Аню Татарскую? Хирурга, которая лечила Лёве грыжу? Добрейшая женщина, хорошие руки, золотое сердце. Она никому никогда не отказывала в помощи.

– Не говори так. Вчера к забору приползал мальчишка Фроловых, принёс Мише кусок хлеба, – вмешалась Анна.

– Сколько таких, как Фроловы? – горячился сапожник. – Шесть, семь? А сколько таких, как Ерепов? Десятки, если не сотни. Но больше всего запуганных, молчащих. Они прячут глаза и просят только о том, чтоб не трогали их.

– Говорят, в лесу собираются какие-то остатки красноармейцев. У них оружие, они будут сопротивляться.

– Что они могут? Они уже разбиты, многие наверняка ранены.

Абрам замолкал, отодвигал в сторону опустевшую тарелку, ложился на пол рядом со старшим сыном Ильёй, который старательно жмурился, притворяясь, что он спит. Сапожник некоторое время ещё пыхтел, пытаясь что-то донести, доказать свою правоту. Но усталость брала своё, он тоже укладывался.

Когда дыхание родных и чужих становилось ровным, Илья позволял себе немного поплакать. Не хотел, чтоб его слёзы видели братья и родители. Он в семье старший, после отца – главный мужчина. Должен держаться. Но именно ночью Илья вспоминал их жизнь до войны. Ворочаясь на твёрдом полу, в душной, забитой людьми комнате, он вспоминал свою постель, чистые простыни, счастливую улыбку отца. И засыпал в слезах.