Добрый убийца

И, поняв, что данных слов для нее недостаточно, прошел к своему креслу, резво освобожденному Севой, и устало уточнил:

– У вашего мужа сломано несколько ребер. Одно раздроблено. Маленький осколок ребра откололся. Его пришлось удалить. Именно это, а не пулевое ранение давало температуру. Простреленная нога тоже запущена. Но… капельницы, антибиотики… Интенсивная терапия… Через две недели заберете.

Реакция собравшихся ничем не отличалась от истошного вопля болельщиков после гола, забитого любимой командой.

– Вы с ума сошли! Тут же больница, – оборвал профессор, стукнув от возмущения тростью об пол.

 – Быстро по домам.

Грыжин взял чашку, сполоснул ее кипятком из чайника, затем извлек из кармана свою фляжку и вылил остаток жидкости.

– Профессор, это хороший армянский коньяк. Выпейте за здоровье Петра. А мы уж дома не один тост произнесем за ваше здоровье.

Ермаков усмехнулся, взял у генерала коньяк и медленными глотками опорожнил чашку. Надя подошла к профессору, схватила его руку и начала быстро ее целовать.

– Полноте, милая. Мужчинам руки не целуют, – смутился Ермаков. – И потом, мне кажется, что вам звонят.

Надя вытерла слезы и вынула из сумочки мобильный телефон. Звонил Глеб.

– Глебушка, родной, все в порядке! Петру ампутацию делать не будут.

– Ура! – закричал Глеб.

– Вы где? – спросила Надя.

– У меня потек радиатор. Нельзя покупать подержанных запчастей. Экономия к добру не приводит. Придется до завтра торчать в Вышнем Волочке, – ответил Глеб.

Надя услышала в трубке, как Михеев и Люба весело расхохотались.

3

Когда Петра Ерожина в Москве перевели из реанимации Первой градской больницы в общую палату и больной уже стал самостоятельно передвигаться, в другой лечебнице, в Петербурге, где серое питерское небо виднелось через стальные прутья решетки, по-прежнему лежал под капельницей Эдуард Михайлович Кадков.

Первые дни декабря выдались ветреные и морозные. В северной столице выпал снег. Дворик тюремной больницы побелел и под свежим снежным покровом не выглядел столь уныло, как еще несколько дней назад.

Но Эдик двор видеть не мог. Он только вчера пришел в сознание. Понемногу вспомнив, как он оказался на больничной койке, Кадков скрипнул зубами и попробовал пошевелиться. Резкая боль в груди и спине не дала сдвинуться с места. Эдик застонал, обвел глазами свою палату и, заметив решетку на окне, грязно выругался.

В висках стучал навязчивый вопрос «почему?». Ведь он все рассчитал, все сделал грамотно.