Абу Нувас

Наконец урок кончился, можно идти домой. Мальчики с шумом выбегают из мечети.

После сравнительно прохладного полумрака палящее полуденное солнце заставляет закрыть глаза. От раскаленных стен струятся потоки воздуха, и, змеясь, поднимаются к небу. Улицы Ахваза пустынны, купцы заперли свои лавки и отдыхают, носильщики и лодочники растянулись на земле, узорчатые листья финиковых пальм отбрасывают причудливые тени. Но прохлады нет, даже вода арыков, текущих вдоль улиц, кажется, кипит на солнце.

Только в винных лавках, рассеянных по прибрежной улице, шумно, как всегда.

А ближе к рынку всегда можно увидеть медленно и гордо бредущих верблюдов. Одни навьючены разным товаром, на седле других сидят кочевники. Мерно качаются вьюки, колышутся между горбами паланкины – деревянные люльки, поверх которых накинута полосатая грубая ткань. В паланкинах сидят женщины и дети кочевников.

Хасан любит бедуинов, его привлекает и их гордое спокойствие, и безудержный гнев, и остроумие. Самое интересное зрелище – перебранка бедуина с покупателями, которые останавливаются перед товарами, привезенными кочевниками на продажу, – верблюжьим молоком, сыром, войлоком и диким медом.

А как ловко они складывают стихи! Вот и сейчас толпа окружила высокого изможденного степняка, который торгуется с горожанином. На кочевнике изодранный шерстяной плащ, грубые сандалии, голова покрыта платком. Подняв высохшие и темные, как головешки, опаленные солнцем и ветром руки, бедуин восклицает:

– О, сидящий в доме, о, цепляющийся за подол своей жены, о, ты, лицо которого подобно круглой миске, знаешь ли ты, что сказал доблестный воин, покровитель бедняков и нищих Урва ибн аль-Вард?* Когда такой, как ты, стал упрекать его в худобе и бедности, он ответил:

«Ты смеешься надо мной, потому что видишь, что ты толст,

А мое лицо измождено трудами – доблестный всегда трудится,

Ведь я человек, делящий свою еду с многими,

А ты человек, пожирающий сам еду других.

Я разделил свое тело среди многих тел,

Но пью только чистую воду, не смешивая ее с притеснениями».

—

Ты хочешь получить это молоко, собранное медовым выменем моей благородной верблюдицы, даром? Нет, клянусь Тем, в Чьей руке моя жизнь, я отдам его не меньше, чем за пять дирхемов бурдюк!

Зрители хохочут, поощряя бедуина возгласами, а он, опершись на свой пастушеский посох, по обычаю бедуинских поэтов, продолжает свою речь. Наконец он сторговался с купцом, они бьют по рукам, сделка состоялась, а Хасан бредет дальше.