Возвращение в Михайловское

– А Фотий, по-моему, просто – православный Савонарола! – тебе не кажется?

– Почему – Савонарола? Не знаю. Может быть… – он пожал плечами и взял карты в талоне. Там уже почти ничего не осталось.

– Ну, может, нашему миру, как раз сейчас – и не хватает Сованаролы?

…Валет червей, десятка червей и дама… Может, квинта? Козырная? Квинта – это сразу 250 поэнов! Мелочь он посбрасывал. – Азарт политика – значит, игрока – слегка раздул ноздри его скульптурно вылепленного носа.

…И вовсе Жозефина была не так стара! Если б не была она такой потерянной, такой усталой! – при этом она все равно оставалась царственной, и к ней никак не подходило словечко» экс» – «экс-императрица» (Александр вдруг приставил мысленно это «экс» к себе – «экс-император», ему не понравилось) – он бы с удовольствием добился близости с ней… с не меньшим удовольствием, чем с молодой Гортензией.

Он мог бы с ее помощью постичь Бонапарта. Ему нужно было постичь!.. То был единственный человек его времени, который сумел оставить мировое поле брани – совсем не таким – на какое вступил. Он знал, что одолел Бонапарта силой – но не победил!..

– По-моему, она просто истеричка! Кликуша!

– Кто?

– Ну, эта Орлова! Верно, от некрасивости!.. Она, что – любовница этого монаха?

– Фотия? Не думаю. Духовная дочь! Бывает ведь и просто связь по духу! – Духовные дети… – сказано было не без ехидства.

…Господь не захотел благославить его детей! Это он раньше думал, что Голицын или Кошелев помогут ему вымолить прощенье.

Иль хотя бы Криденер. Голицын не смог. Она не смогла. Пусть будет Фотий!..

Элиза взглянула на него с испугом. Неужто он на исповеди – способен выдать ее Фотию? – не только свои грехи – но и ее… И этот неопрятный монах с темным горящим глазом все знает? Сама она тоже была религиозной – и чем дальше – больше, но не терпела духовников.

– О-о! – сказал он обрадованно. Сейчас объявит квинту – или что-нибудь подобное. Он выигрывал – как всегда в жизни.

– В свете только и разговоров, как вы возлежите с ним на камнях в его монастыре перед распятием.

И как ты целуешь ему руку при встрече!

– Ах, милая! я перецеловал в своей жизни столько – куда более грязных рук!

…Он снова вспомнил маленького человека, с брюшком, с плебейской манерой держать руки скрещенными на груди и глядеть исподлобья, и с ужасающим корсиканским французским – который так раздражал русских генералов – для кого французский был родным.