Годсхайв

Джет сверлил их взглядом около минуты в попытках понять, что они значат, пока в соседней комнате не проснулась его банда. И сразу же в кабинет главаря, топая армейскими ботинками, ввалился его бритоголовый друг – Ловкач, одетый в кожаную куртку с жёлтыми вставками и штаны цвета хаки. Атлетического телосложения, по росту чуть ниже Джета, но зато значительно шире в плечах, а его лысая голова была усеяна шрамами и татуировками.

– Это было просто улётно! – восторженно произнёс он и плюхнулся на стул напротив Джета.

– Розовый дым, от которого тебя глючит, – Джет нахмурился, – тут я бы с тобой поспорил, что это «благо».

– Не дым, а пар, пар безопаснее…

– Ну да-да, – перебил его Джет, так как знал, что тот будет дальше говорить.

– О, а чё за координаты? – Ловкач тыкнул пальцем на цифры из визитки.

Координаты! И как он сам не додумался! Его друг детства, а ныне участник его банды, умом никогда не блистал, а с ходу догадался, что это координаты.

– Эй, ты тут вообще? – друг помахал рукой перед его лицом.

– Да, Ловкач, что говоришь?

– Что это за место? – он снова ткнул пальцем в цифры.

– Не знаю, дружище, – Джет задумался на секунду, а затем спросил, с надеждой глядя в голубые глаза Ловкача: – Слушай, а если бы у тебя был мизерный шанс отомстить за своего родственника, ты бы воспользовался им, даже если бы в итоге тебе грозила смерть?

– Сложный вопрос, ты же знаешь, что я с самого детства сирота и жил на улице.

Джет потупил взгляд:

– Прости, не подумал.

– Да ничего страшного, – улыбнулся Ловкач, – я привык, но, думаю, да, воспользовался бы. Один фиг рано или поздно помрёшь.

Из соседней комнаты снова послышался шум. Кажется, парни что-то не поделили, и Ловкач, ругнувшись, пошёл разобраться, оставив друга вновь одного. Джет поднёс руку к ящику в столе с электронным замком, засветился браслет на его руке, и замок открылся. Выдвинув ящик, он достал семейную реликвию – офицерский нож его прадеда. Вытащил из ножен и в сотый раз поиграл им в свете тусклой лампы.

Глава 2

Джет вышел из тёмного переулка на главную улицу, и его глаза с непривычки заслезились от яркого света вывесок и витрин. Жизнь в трущобах кипела допоздна.