Блумсберийская красавица

– Знаете ли, сэр, – вскричал я: – у него тысяча двести фунтов годового дохода?

– Создатель! я этого не воображал! – ответил он, бросая щипчики и устремляясь в двери.

Я понял, что он объявил во внутренних покоях о богатстве Долли; поскольку прежде чем я успел попробовать пульс пациента, в комнату ворвалась мистрисс де-Кад с бутылкой водки, а за нею влетела мисс Анастасия; она запыхалась, «искала престонские соли», по её словам, но я знал, в чем тут дело: когда я встретил ее на лестнице, на ней не было кружевного воротничка и её прелестная особа не была украшена брошкой с камеями; не было тогда на ней тоже золотой цепочки, ни узких перчаток.

Мисс Анастасия отнеслась к страданиям Долли с самим трогательным сочувствием и нежным состраданием; она настаивала на том, чтобы тотчас же послать за доктором Ле-Дерг, их приятелем, и с ужасом спрашивала, сжимая руки Долли в своих: «могу ли я, как медик, поручиться, что есть надежда спасти мистера Икля?»

Мать и дочь так суетились, что совсем истолкли меня: одна совала мне в руки стакан с вином, проливая вино мне в рукав и приказывала, чтобы я пропустил хоть капельку в уста бедняжки; другая дергала меня за фалды, патетически требуя от меня «надежды», как будто надежду я носил в кармане и не хотел уделить её ей.

Даже когда Долли открыл глаза и так сильно стал дышать, как при игре на флейте, мисс Анастасия еще не смела верить счастливому исходу дела.

Едва я намекнул, что Долли не худо бы успокоиться, мистрисс де-Кад стремглав кинулась в гостиную, в одно мгновение ока чехлы были сдернуты с розовой штофной мебели, и мисс Анастасия явилась с подушкой, взбила ее собственными руками и устроила на софе комфортабельное изголовье, Долли был положен отдыхать и все удалились, осторожно ступая.

Выкурив с Бобом десяток трубок, я пришел проведать пациента. Он не спал и тер щеку.

– Больно? – спросил я.

Он поднял глаза вверх и скромно ответил:

– Очень!

– Но все-таки лучше, чем зубная боль? – сказал я в утешение.

– О, хуже! – ответил он.

После краткого молчание, он проговорил:

– Как они добры – как добры и внимательны ко мне!

– Необыкновенно добры и внимательны! – ответил я.

– Какая у них прелестная дочь! – продолжал Долли. – Она, я полагаю, с меня ростом, а?

С него ростом! Девица Анастасия была ростом полных шесть футов, и стоя рядом, могла на него глядеть, как на садовую дорожку! Мы, мидльсекские, прозвали ее «блумсберийской красавицей», о чем я его и уведомил.