Зикр Назира

Он мог их произнести по отдельности, помнил их расположенность, но молитва не складывалась и звучала как бранные выкрики на площади, но не как обращение к Повелителю миров. А главное – зикр не просачивался внутрь, не звучал в том месте, где должен поселиться, – в середине груди, как это было перед отрядом урусов. Очевидно, для того, чтобы искренне прочесть молитву, нужно искренне испугаться. Он неслышно усмехнулся, а потом втянул ноздрями воздух.

Свежий от влажности ветер предсказывал, что вскоре они выйдут к воде.

Так и оказалось – после спуска по короткому, но крутому обрыву между веток плакучей ивы они увидели озеро, будто огромная, вытянутая в длину капля воды, лежавшее перед ними. Берега, сколь хватало взгляда, заросли густой осокой и ивняком. Вдали, на востоке, царила темнота, но Назир знал, что там таилось ещё одно озеро – младший брат этого. А за ним уже их ждал Казан.

– Кабан, – прошептал он и, перекинув ногу, сполз с лошади. Назир и не думал, что так обрадуется встрече с давним соседом их города.

Подошёл к берегу, опустился на колени, аккуратно почерпнул и долго пил, благодаря Аллаха за каждый глоток родной воды. Холод жидкости смывал дорожную пыль, осевшую внутри, смывал привкус, оставшийся после деревни Байбуре. Краем глаза Назир увидел, что мальчик тоже был рядом. В этот миг Назиру казалось, что всё уже хорошо, а встреча с урусами – лишь случайность, это были разведчики, первые отряды, и скоро, на том берегу, перед ними встанут красные стены, на улицах будет шуметь торговая круговерть и толчея, и рисунок с цветком и тремя кораблями оживёт.

– Давай, Байбуре, давай быстрее, – уклоняясь от веток, с улыбкой подбадривал он мальчика. Чтобы легче было идти вдоль берега, густо заросшего ивняком, они вели Зур-Ай в поводу. – Давай же! Ещё чуть-чуть и будем есть плов или шулпу. Ты что больше любишь, а, Байбуре?

Запыхавшийся мальчик мычал позади, а Назир, даже не поворачиваясь, не слушая ответа, с ухмылкой отодвигал ветки и тянул за собой коня. Перебираясь через залежи валежника, нанесённого весенним разливом, пригибаясь под ветвями, прыгая с кочки на кочку, он безмерно захотел оказаться дома.

Казалось бы, ещё луну назад он с досадной ухмылкой разворачивал письмо отца, дивился несдержанности и дурному запаху посланника, принёсшего записку, а вот теперь устремился к родному дому как корова после пастбища. Халат растрепался, сухая ветка оцарапала щеку до крови, ичиги промокли в болотце, а он все шагал навстречу родным стенам.