Секретный фронт

– Что же… вам удалось. – Ткаченко прислушался. В квартире было тихо. Нет… Слух уловил всхлип ребенка: так бывает во сне; после перенесенной болезни сын спал неспокойно.

– Не пытайтесь предпринять неосмотрительные шаги. – Лунь внимательно следил за Ткаченко.

– Пришли меня убить? – спросил Ткаченко.

– Нет.

– Вырезать семью? – Голос его невольно дрогнул.

– Нет! – Лунь продолжал изучать Ткаченко. Отступив к стене, он теперь видел ярко освещенное настольной лампой бледное лицо секретаря райкома, его плотно сжатые губы и ненависть в глазах.

– Что вам от меня нужно? Вы все равно ничего от меня не добьетесь.

– Пока не будем загадывать, Павел Иванович. Может быть, и добьемся.

Капут сделал шаг вперед. Его рука по-прежнему лежала на рукоятке парабеллума.

Ткаченко с презрением посмотрел на начальника «эсбе».

– Я встречался со смертью не один раз.

– Мы знаем вас и уважаем, – сказал Лунь.

– Даже? – Ткаченко с усмешкой взглянул в серые холодные глаза Луня. – Прошу заканчивать, господа! И разрешите мне на правах хозяина дома присесть?

Лунь предупредительно выдвинул стул на середину комнаты.

– Итак?

– Итак, товарищ Ткаченко, – Лунь переглянулся с Капутом, выражавшим явное нетерпение, – мы присутствовали на вашем сегодняшнем докладе. – Губы его скривились, блеснуло золото во рту. У начальника школы был изящный профиль, вкрадчивый голос, наигранное спокойствие и чисто гестаповская манера вести беседу.

Ткаченко почувствовал в нем опытного, иезуитски изощренного противника. Капут – враг другого пошиба, откровенный зверюга, испытывающий отвращение к тонким комбинациям. Его оружие – пистолет и удавка.

– Я слушаю… – сказал Ткаченко.

– Ваш доклад нам понравился…

– Вам?

– Понравился, – жестко повторил Лунь, – и потому мы приехали попросить вас повторить его для нашего «особового склада», то есть личного состава школы.

– Не понимаю…

– Поймете потом, – произнес он многозначительно. – Но вы не бойтесь…

– Плохо вы знаете коммунистов, – Ткаченко вспылил, – бояться вас? Нет, вы плохо нас знаете.

Лунь, не перебивая, слушал, с притворной покорностью наклонив голову. У него достаточно прочно укоренились свои понятия о чести, долге, идеалах; он больше верил в откровенный политический цинизм, чем во все добродетели, которые считал показными.