Жизнь ни во что

– У вас тут есть женщина, – по-французски сказала Рита Демону, – это она предала его.

– Жидовка? – крикнул, изумленный, Демон. – Она здесь… приведите сюда эту чертову бабу ко мне, – приказал он одному из лбовцев.

Через несколько минут ничего не подозревающую Жидовку ввели в палатку.

– Зачем я вам нужна… – начала было она, но увидев Риту, остановилась. И обе женщины пристально-пристально посмотрели одна на другую, и в темных провалах загадочных глаз еврейки и на длинных ресницах Риты зажглась и задрожала открытая ненависть.

– Матрос, – приказал Демон, – я поручаю ее тебе, береги ее, как свою голову, а если у нас будет схватка и возиться с ней будет некогда, застрели ее тогда, как собаку, понял?..

– Я поеду, – сказала Рита, – мне надо возвращаться.

– Спасибо, – крепко пожал ей руку Демон, – спасибо, но скажите, кто вы такая и зачем это вы?..

– Он знает, – глухо, глядя на кончик своего опущенного хлыста, ответила Рита.

Ничего не понимающий Демон изумленно посмотрел на нее, а она повела лошадь обратно через гущу, потом, наконец, вышла на дорогу и вскочила в седло.

Было совсем темно, и Рита, опустив поводья, поехала шагом. Голова ее горела, и все случившееся казалось ей каким-то странным, удивительным сном. Рита была спокойна, она почему-то была уверена, что на этот раз Лбов вывернется опять.

«Какое мне, в сущности, дело?» – попробовала было подумать она. Но все, все в ней запротестовало, и она тотчас же почувствовала всю напускную фальшь этого вопроса, потому что Лбов был единственным человеком на ее пути, который так резко отличался от остальных, похожих один на другого, крепко затянутых болотом, на котором посреди чавкающей, затянутой, подкрашенной травой тины желтыми цветами сияли пышные генеральские эполеты, тонкими лилиями стиснутые петлей корсетных приличий, напудренные женщины и старые серые жабы, воспевающие гимны красоте и уюту – своей родной стихии…

А Лбов… Сумасшедший Лбов, бросившийся на заранее обреченную на гибель авантюру, как он высоко стоял у Риты в глазах – он, слившийся с маузером, от которого дрожь всадника передавалась коням, и к огневому языку которого прислушивалась встревоженная жандармерия всего Урала.