Жизнь ни во что

Но работающие не обратили никакого внимания ни на Чебутыкина, ни на его протест (тем более что последний был высказан только про себя) – если не считать только того, что человек, вынырнувший откуда-то из-за кустов, сказал Чебутыкину вежливо:

– Ежели вы, господин хороший, чего-либо сболтнете лишнего, так мы на обратном пути будем вас того…

А сам похлопал рукой по поясу, а на поясе… бог ты мой, что увидел Чебутыкин на поясе! – два револьвера, один кинжал, одну бомбу и целую пачку патрон.

И увидевши такое скопление смертоносных орудий, готовых обрушиться на обратном пути на его голову, Чебутыкин поклялся (опять мысленно), что будет молчать, хотя бы на его глазах повырубили все телеграфные и телефонные столбы по всей дороге.

В Хохловке, куда наконец добрался Чебутыкин, было несколько человек жандармов, и потому Феофан Никифорович почувствовал себя в безопасности и остановился у старосты. Был праздничный день, по улицам с гармошкой ходили подвыпившие парни, визжали девчата.

В общем, было шумно и весело, чересчур даже весело, так что, пожалуй, получалось нехорошо. Например, кто-то, от полноты чувств, запустил в старостино окошко камнем, который попал прямо в голову расположившемуся было отдохнуть Феофану Никифоровичу, чем поверг его в сильнейшее и вполне законное негодование. Он высунулся тогда из окошка, желая уличить виновного в таком неблаговидном поступке, но виновного отыскать было трудно, а просто кто-то из толпы показал Феофану Никифоровичу фигу, чем дело и кончилось.

– Не знаю, что с парнями на селе делается? – почесывая голову, проговорил вошедший в избу староста. – Бесятся, охальничают… а тут еще чужаки какие-то, из соседней деревни что ли понаехали, баламутят наших. Пойтить, позвать жандармов что ли.

– А сколько их? – поинтересовался Чебутыкин.

– Да человек семь, либо меньше будет.

Староста ушел. В одном конце села завязалась драка – еле разняли. В квартиру лавочника влетел здоровенный булыжник, завернутый в какую-то бумагу, лавочник развернул бумагу, а на ней было такое написано: «Смерть паразитам и эксплуататорам».

Смысл этой фразы лавочник так и не понял, но почувствовав в ней что-то недоброе, понес ее к жандармскому унтеру, который и объяснил ему обстоятельно, что тут – «такое, такое завернуто», а в общем, «ах они, – сукины дети». Жандарм не стал вдаваться в более подробные разъяснения и начал пристегивать шашку.