Неизвестный Пушкин. Записки 1825-1845 гг.

Мисс Демпстер (писательница, помещавшая критические статьи в «Эдинбургском Обозрении» и других английских журналах) написала мне: «Она всегда была добра ко мне; она была даровитее кого бы то ни было. Она уносит с собою вашу жизнь и целое прошлое, которое больше не может возродиться ни для России, ни для Европы, ни для вас самой!»

Есть письма и телеграммы от лиц, которые встречались с нею при дворе и знали ее в течение 50 лет; также и от людей простых, молодых и старых. Моя гувернантка уже в преклонных летах (она была на два года моложе моей матери) писала мне: «За всю нашу сорокалетнюю дружбу ни в переписке, ни в совместной жизни, ни в молодости, ни в зрелых годах, после разлуки, ни в старости, когда Ваша мать стала уже бабушкой – я не слыхала от нее ни одного банального, низменного слова.

В ней все было велико. В ней была та строгая нравственная неподкупность, о которой говорится в Писании. Она была сильна душой, сердцем и умом. А тело ее так часто было слабо! Уже с 1845 года, и особенно с рождения Вашего брата, у нее было в жизни более шипов, чем роз. Она говорила мне: „Тело иногда страшный гнет, дорогая Миссинька“»[33 - Мы так в детстве прозвали мисс Овербек, и вся семья звала ее Миссинька.].

Я привожу мнение мисс Овербск, во-первых, потому, что она с 1844 по 1882 год знала мать, а во-вторых, потому, что она была женщина такая искренняя, прямая, с глубоким сознанием чувства долга, такая образованная и развитая в широком смысле слова, что ее мнением надо дорожить.

У меня хранятся несколько писем Михаила Павловича, где он благодарит мать за ее верную дружбу. Сохранилось также одно замечательное письмо покойного императора Вильгельма. После смерти матери я написала ему, поблагодарила его за сердечную телеграмму и упомянула о его письме. Он уполномочил меня сохранить его. Оно имеет историческое значение, так как написано несколько недель спустя после его вступления на прусский трон и после смерти Александры Феодоровны, к которой он относился с искренней любовью.

Теперь ясно, что все эти письма одного типа во всем, что касается души и сердца моей матери. У меня есть еще более ранние письма, где Великий Князь мне говорит, что ум и душа моей матери дополняют ее гордую красоту. А матери было тогда уже пятьдесят лет. Фельдмаршал Барятинский мне говорил о ней часто: «Ваша мать единственная во всем; это личность историческая, со всесторонними способностями.