Данте Алигьери

А жена мессира Донати, коварная мадонна Альдруда, уже задумала выдать за него свою дочь. И вот она увидела Буондельмонте в окно на улице, вышла нарядная на балкон своего дворца и говорит: «Зайди, у меня что-то есть для тебя». Он зашел, а она привела к нему дочку и говорит: «Это тебе. Бери ее в жены, не правда ли, она красива, как королева?» Тот смутился, он не мог нарушить обещания, данного Джантруфетти. Но Альдруда сказала: «Можешь. Я заплачу им пеню». И он согласился. Девушка была удивительно хороша. А мессир Одериго почувствовал себя смертельно оскорбленным, ведь его дочерью пренебрегли.

– Эти коварные Донати, конечно, были гибеллины? – спросил мальчик.

Служанка отмахнулась:

– Кто сейчас уже это помнит? Полвека прошло с тех пор.

«Странно все это, – думал Данте, – если они поссорились из-за невесты, при чем тут император и папа? А отец… получается, он помогал врагу… да нет, почему же помогал, он просто искал для себя выгоды. Или все же хотел помочь? И эти шарики? Части святыни, украденные неблагодарным сыном, или никчемные безделушки?

Голова грозила лопнуть от обилия тяжких мыслей.

– Паола, – начал мальчик, – ты должна выслушать меня, как если бы ты была священником.

– Что за ересь ты несешь, – недовольно проворчала та, – к тому же слушать мне сейчас некогда: пора варить похлебку.

– Но, Паола…

– Потом, потом…

Короткие южные сумерки уже готовились выйти из тени оливковых рощ, когда старшая служанка, наконец, нашла время.

– Немедленно иди к отцу, – велела она, дослушав.

Дуранте потупился.

– Думаешь, выдерет розгами? – подмигнула Паола. – Ничего не бойся. Это, наоборот, хорошо. Если у тебя есть грех – отцовское наказание его смоет. Лучше ведь один раз пострадать, чем потом вечно мучиться в аду.

На дрожащих от страха ногах мальчик поднялся из кухни в кабинет отца. Патер находился в превосходном расположении духа. Он сидел за своим любимым резным столиком, потягивая вино из кружки и рассказывая соседу Гвидо о Божественном Промысле.

Вообще-то провинившимся детям следовало подходить к отцу без свидетелей, но присутствие постороннего давало надежду на снисхождение. Данте притаился за дверью, собираясь с силами.