Маски благородия

И почему? Лишь потому, что счёл Адальберта слишком молодым для серьёзных бесед. Как будто он сам никогда не был молод! Хотя иногда сановники производили именно такое впечатление: что они родились уже морщинистыми и горбатыми.

***

К удивлению Адальберта, когда на следующий день он пришёл в архиепископский дворец, его сразу провели к владыке, и задолго до полудня граф уже был свободен. Фридрих фон Танштайн ждал Адальберта у городских ворот. Вместе они направились к замку фон Танштайн. Он располагался совсем не по пути к Веллену, но возможность перевести дух перед возвращением домой слишком прельщала молодого графа, чтобы от неё отказаться.

Здесь он был гостем, и не ему нужно было хлопотать о том, какие напитки подать к столу и как всех рассадить, чтобы никого не обидеть.

После обеда жители замка собрались в большом зале. Каждый занимался своим делом: двое сыновей графа играли в шахматы; Адальберт наблюдал за их игрой, поджимая губы всякий раз, когда один упускал возможность изящно обыграть другого; на скамьях женщины занимались шитьём.

Граф фон Танштайн подошёл к Адальберту и указал ему на девушку, сидящую поодаль от остальных.

– Может, ты помнишь Луизу?

Девушка сидела, отвернувшись от фрейлин, занятых беседой с графиней фон Танштайн. Её вполне можно было назвать привлекательной: тёмные вьющиеся волосы волнами спадали на плечи. Их насыщенный тёмный оттенок делал кожу Луизы ещё более бледной, она будто светилась. На бледном лице выделялись красноватые губы и густые, как у отца, брови.

И всё же что-то в её облике отталкивало: что-то резкое, почти грубое.

Луиза была поглощена вышивкой полотенца. Кончики её губ подёргивались, она старательно наклоняла голову то в одну, то в другую сторону.

Адальберт помнил Луизу. Когда его семья последний раз была в Танштайне, их посадили рядом. Тогда Адальберту было тринадцать, и девушка показалась ему красивой, почти как древнегреческие скульптуры, но она была на десять лет его старше, и говорить им было особо не о чем. Адальберт был удивлён, увидев её здесь.

Сейчас ей было почти тридцать, и она уже должна была жить с мужем…

– Любимая моя девочка, – вздохнул граф фон Танштайн, поглядывая при этом на Адальберта. – Тяжело ей. Ты ведь знаешь, что Мария ей не родная мать?

– Нет…

– Её мать умерла при родах. Порой мне кажется, она чувствует себя чужой в этой семье.

Адальберту вдруг стало до боли жаль эту одинокую женщину. Он вспомнил Роберта, который тоже вырос в чужой семье и страдал от этого.