Ангел мой, Вера

Артамон, тихонько подойдя, коснулся плеча жены – Вера Алексеевна решительно отвела его руку.

– Прости, я устала… я хочу побыть одна.

Он, должно быть, почувствовал что-то…

– Ангельчик, ты довольна? Тебя не обидел ли кто-нибудь?

– Нет, Артамон, нет, – начала Вера Алексеевна и поняла, что сдерживаться не в силах. – Зачем, скажи мне, зачем ты над этим смеялся?

– Над чем? Ах, это… Веринька, да ведь в самом деле забавно. Вспомню, так смех берет – бегал по Москве, как заяц, и…

– Тебе смех… – перебила она, не договорила и прикусила губу.

– Веринька, полно! Сережа пошутил, просто пошутил, и только. Нельзя же так серьезно, в самом деле. Ведь, честное слово, ничего страшного не случилось, и я уже не…

Вера Алексеевна поднялась.

– Артамон, пожалуйста, подумай наконец не только о себе!

Она молчала, разглядывая корешки книг в шкафу, муж стоял и хмурился…

– Мне ведь тоже было нелегко, – медленно проговорил он.

– Ты хотя бы понимаешь, что я пережила? – спросила Вера Алексеевна, обращаясь к книгам. – Я думала, что была обманута или обманулась, что это все было не всерьез… неужели тебе даже в голову не пришло, как я мучилась?

– Честное благородное слово, – начал Артамон, но вспомнил, что уже это говорил, и замолчал.

Наступило то неловкое, тяжелое молчание, когда оба не знали, что делать. Выйти из комнаты, не говоря более ни слова, значило объявить ссору. Обоим не хотелось ссориться – как делали, по слухам, другие, с театральными жестами, хлопаньем дверьми, с выканьем и непременным запиранием в комнате. Глупо, грубо, оскорбительно… Но они не знали, как говорить друг с другом, и обоим было мучительно. Вера Алексеевна опять вспомнила, что, не считая мужа, в Петербурге она совсем одна.

Кто-то был должен заговорить первым, и Артамон наконец решился. Он испугался, что Вера Алексеевна сейчас уйдет и он останется в комнате один, с неизбывным чувством вины и досады.