Презумпция вины

Вы головушкой-то не мотайте, девушка. Вы доктора Ветчинникова смотрите?» Она тогда вылетела из кабинета и, забежав за угол, расхохоталась так, что какая-то бабулька предложила позвать врача. «Я только что от него», – сквозь смех выдавила Нина.

Шрам сбегал от подмышки до середины бедра и там, где его натирала резинка трусиков, периодически нестерпимо чесался. «После стольких лет? Всегда», – такая у них с Димой была шутка. Он любил почему-то проводить по шраму пальцем, когда обнимал её сзади.

Поначалу Нина думала, что это он так храбрится, показывает, что ему не мерзко, но Диме, кажется, действительно было «норм» – он так сказал, впервые увидев её бок в свете зеленоватой общажной лампы. Тогда обиделась, но потом поняла: так лучше, чем все эти участливые «да незаметно совсем» и взгляды на пляже, направленные куда угодно, лишь бы не на её изуродованный бок.

Кроме Димы и бабушки на шрам нормально реагировал только ещё один человек. Ну вот, обязательно же к чему-нибудь его вспомнить.

Как чёрта.

Узелки, бугорочки, складочки.

Нина могла бы свой шрам с закрытыми глазами нарисовать. Лет в тринадцать столько у зеркала простояла в трусах и лифчике-нулёвке, что удивительно, как оно не задымилось от нагрузки.

«Лунный ландшафт, – шутил врач ожогового отделения, протягивая Нине мандарин. – Ты погоди, почисти кожуру. Господи, сущий волчонок».

Мандарин пылал посреди унылой палаты, как маленькая шаровая молния.

Бабушка стояла рядом с врачом в дверном проёме – высокая, седая, в белом халате поверх строгого костюма.

Вместо рта – тонкая лиловая линия.

– Я могу… подойти к ней?

– Разумеется.

– Ниночка, ты меня помнишь?

– Баба.

И тут – Нина может поклясться чем угодно – бабушка заплакала. Две огромные прозрачные слезы выкатились из чудных, орехового цвета, чугуевских глаз, которыми Нину природа не наградила только в силу закона вселенской несправедливости.

Бабушка говорила, что Нина не может этого помнить.

«Ты была маленькая и отставала в развитии». Ага-ага, так отставала, что в школу пошла, едва семь лет сровнялось.

Но Нина помнила, помнила. Свои воспоминания ни с чем не спутаешь – у них есть глубина, фактура, запах. На двери палаты, например, краска лежала в десяток слоёв, в одном месте содранная до первого, нежно-голубого. Чешуйки можно было отколупывать, если никто не видит, и отправлять в рот.