Двоевластие. Роман о временах царя Михаила Федоровича

Эхе и Антон не могли на своих конях поспевать за кровным аргамаком князя, и он скакал далеко впереди их; но, когда они сделали роздых на полпути в съезжей избе, князь, не гнушаясь, посадил с собою за стол Эхе и Антона и снова стал расспрашивать немца.

– Расскажи мне, каков он собою?

Эхе опять стал описывать мальчика, а также сарай, в котором нашел его, рассказывал о своих мытарствах с ним и наконец сообщил про доброго немца-цирюльника и его сестру.

– Не приметил ли ты складня на мальчике… цепка из золота, кольчужками? – спросил Теряев.

– Нет! – покачал головою немец, – голая шея, ничего не было…

– Не он! – упавшим голосом сказал князь. – У Мишеньки складень, наше благословение!

– Эх, князь, – вмешался Антон, – да нешто этот вор Федька оставит у княжича нашего золото?

– И то! – оживился князь. – Верно! Он, он, мой Михайло! Но уж этому Федьке, вору и разбойнику, – лицо князя потемнело, и он стукнул кулаком по столу, – будет солоно! Завтра же его в разбойный приказ уведут и там…

Он не окончил, но Эхе, взглянув на него, без слов понял, что ожидает содержателя рапаты, и вздрогнул.

Князь забылся, его увлек поток мыслей и чувств, и он продолжал говорить вслух:

– Но кому нужен был мой Михалка? Может, скоморохи-то просто крадут и ждут выкупа. Нет, не слышал я про такие дела, а крадут они для нищенства да для скоморошьего дела так больше от посадских да торговых людей. Ну, да уж доберусь до правды огнем и водою, дыбой, плетью – всем, что в застенке есть, а пока, вдруг очнувшись, резко сказал он, – поедим да соснем малость! – и, сразу оборвав речь, он придвинул к себе миску с вареной курицей и ендову с вином.

Немецкая слобода в конце XVII века.

Гравюра Генриха де Витта

Была глубокая полночь, когда они вновь сели на коней и помчались к Москве. Они ехали молча. Князь, почти уверенный, что его сын найден, думал о том, кому понадобилось это странное преступление, и горел местью и ненавистью к неизвестному врагу. Антон, как верный слуга, зная опасности ночного путешествия по большой дороге, на которой шалили и скоморохи, и беглые тягловые, и забулдыжный посадский, зорко осматривался в ночной полумгле и прислушивался к тишине; а Эхе, видавший в своих походах кровь и резню, разбой и преступления, с размягченным сердцем мечтал о минуте, когда он увидит прекрасную Каролину и скажет ей… Нет, он лично ей не скажет, а только посмотрит на нее нежно-нежно и вздохнет от больного сердца.