Ярое Око

Бродник видел, как Кистень, не спуская с него ненавидящих глаз, нагнулся и подобрал оружие.

– Ну, вот и все… – клокочущим голосом прошипел он. – Край твой настал, Плоскиня. Теперь мой черед стаю водить. Верно, браты?! А ты сдохнешь здесь, чем худо?..

– Сукин ты пес!.. – Бродник харкнул в лицо изменника. – Врешь, жабенок! Врешь, чумазлай… Я-ть сдохну – пусть! Давай, руби… Но знай, я ж тебя и на том свете сыщу, мразь ползучая!..

– Но-о-о!.. – как задушенный, захрипел Кистень, замахиваясь мечом.

В следующий миг у виска Плоскини просвистела стрела.

Он вздрогнул. Кистень выронил меч, схватившись руками за лицо, зашелся в безумном вое. Из его левого глаза торчал оперенный конец стрелы. Сделав шаг, он рухнул на вытоптанную траву, как мешок с песком.

…За спиной раздались чужеверные крики, и стрелы с жалящим визгом смерти посыпались из темноты.

Вся шатия лишилась рассудка, как только осознала, что попала в ловушку.

Еще четверо «золоторотцев» упали в камыши, исклеванные стрелами. Оставшиеся в живых бросились кто куда… все врозь.

…С этого взмаха судьбы Плоскиня ничего не помнил, кроме застрявшего в горле страха. Татары будто с неба свалились на их головы. Кривая сабля чиркнула его по груди, распоров от плеча до пояса полушубок… Он успел отскочить, рванулся влево, вправо, и тут и там замелькали всадники.

…Из-под копыт монгольского жеребца вырвались ошметья земли и сдавленный стон – по торцу повозки сползло тело Авдея Шелеста с остановившимся взглядом. На лбу его была сине-черная, в половину свеклы, вмятина от удара боевой палицы.

Не до конца вытащенный из ножен меч так и остался в его руках.

Бродник, отбив удар, развалил до седла наскочившего на него монгола, ранил другого, кинулся к камышам… В голове, вернее – в судорожно сведенных мышцах, в ногах, не знающих устали, пульсировало и стучало одно желание – бежать.

…Сзади крик: «Ха! Ха-а!»[54 - Стой! (монг.).] и топот конских копыт. Он перепрыгнул через порубанных дружков, не смея поворотить головы.

Вот уж и берег! Бегут стремглав навстречу густые метелки камыша – в них, только в них, непролазных, – его спасение…

Еще рывок, последний!.

. Но… глаза ослепила темь – чернее воровской ночи, и удушье перехватило горло. Бродник стиснул зубы, попытался ослабить руками хватку аркана, но голова трещала по швам; он хватал ртом воздух – того не было.

Плоскиня захрипел и начал падать в бездну; он знал, что выхода из нее нет.

Глава 6

В эту ночь над степью прогромыхала гроза.